Чтение онлайн

— Пане! — прошамшил извозчик.

— Что тебе?

— Куда ехать-то: на Свадбичи или на Запрудов?

— На Запрудов, на Запрудов. Зачем нам ехать на Свадбичи?

— А так, пане; зачем же вам на Свадбичи?

— А ты дорогу-то хорошо ли знаешь?

— Ого! Я тут взрос. Я того и спрашиваю панов, что сейчас будет разъезд на Свадбичи и на Запрудов.

— На Запрудов, на Запрудов. А какая отличная станция Свадбичи! Можно спросить кушанья, все свежее, и сейчас изготовят, — сказал мой товарищ.

— А в Запрудове?

— Там ничего нет.

— Ну, и Бог с ним, лишь бы скорей доехать да пересидеть в тепле катар.

— Да вы принимайте аконит.

— Я принимаю.

Мне начало дрематься, и, несмотря на неловкое сиденье, я чувствовал, что глаза у меня слипаются. Спать, однако, оказалось невозможным, и я только довольствовался молчанием.

— Погоняй, — говорил мой сопутник.

— Не можно, пане!

— Отчего не можно?

— Поносят кони.

— Что ты плетешь?

— Ей же ей, поносят. Вот ей, конек только первый раз запряжен.

— Который?

— Что в оглоблях.

— Что ж это вы, с ума сошли, жеребенка запрягать в корень?

— Ничего, пане!

— Погоняй хоть большую-то.

— А чтоб она пропала! Доедем и так, пане!

— За что ж только пара везет?

— А то побьют, пане! — и извозчик хлынул бичом по правой лошаденке.

— На Запрудово ли ты едешь?

— О, на Запрудово.

Фурманка сильно покачнулась, и мы едва-едва удержались.

— Дорогу, сдается, чи не потеряли мы, — сказал своей мовой извозчик.

— Ах ты, Боже мой! Ну, ступай, ищи.

Извозчик походил с четверть часа и, вернувшись, зашамотил весело: “Нет, это та самая дорога”. — “Пужку [26] сгубил”, — пробормотал он, немного повременив, смотря на конец бичевого кнутовища.

— Что ты за чудак такой? — спросил его мой товарищ.

— Я старый.

— Как старый?

— А еще, как француз подходил, то было мне 25 годов.

— Чего ж тебя посадили?

— А кому ж ехать, пане?

— Кто помоложе.

— Нет в дворе молодших.

— Сыновей разве нет?

— Поумирали, один только остался, да молодой еще, тройкой не справит.

— Как молодой?

— Восемнадцать годков.

— Так тебе под шестьдесят лет было, как он родился?

— А было, пане!

— Молодец!

Старик захихикал и закашлялся. Впереди по дороге завиднелся огонек. Лошади бежали, но, поравнявшись с огнем, вдруг бросились в сторону и опять чуть не опрокинули фурманку.

— Ой! Бьют, ой, бьют, панове, — забормотал старик, прядя веревочными вожжами; лошади остановились, но топтались на месте и ни за что не хотели идти вперед. Нечего было делать! Я слез, взял коренного жеребенка за повод и провел его мимо огня.

— Да он у тебя не зануздан! — сказал я, видя, что уздечка взлезла лошади на верх головы и вожжи приходятся почти у самых ушей.

— А не зануздана.

— Зачем же так, если он еще в первый раз запряжен?

— Пристяжная зануздана, пане!

Что прикажете толковать! Я потянул вожжу и, сделав из нее петельку, заложил в рот жеребенку, вместо удила.

Поехали. Попутчик мой начал опять разговор с паном Лукашом, заставляя его по нескольку раз повторять одно и то же слово, пока можно было что-нибудь разобрать.

— Ты помнишь француза-то?

— Помню, — отвечал старик, — кобылу у меня загнал проклятый.

— Как же он загнал?

— Побрал нас тут с фурманками, наклал всякой всячины и погнал, а корма не было, кобыла моя и издохла. Отличная была лошадь, гнедая, здоровая, чтоб ему пропасть за нее. Однако 25 рублей дал.

— А лошадь разве больше стоила?

— По-тогдашнему не стоила, а по-теперешнему она дорого стоила бы.

— Да ведь он тебе платил по-тогдашнему, а не теперешнему?

— Это так. Войско ничего было, доброе войско было, — прибавил он, подумав.

— Не обижали вас?

— Нет, в дороге всем делились, ну, а как нечего есть, так уж все и не едим.

— А вы чего же не прятались, как подходили войска?

— Куда спрячешься-то? В лесу с голоду умрешь. Лучше уж было идти.

— А польские войска вас не тревожили, как была война?

— Нет, только рекрутов взяли.

— Тоже добрые были войска?

— Ничего. Рекрутов я тогда тоже возил, так насмотрелся на них. О, Боже мой, страсть была какая!

— В войсках-то?

— Нет, как рекрутов везли.

— Какая же тут страсть была?

— А кони вот тоже, как теперь, сборные, один туды, другой сюды лезет; справа [27] поганая, вся на матузках (обрывочках), а дорога тяжкая. Боже ж мой, что было только! Кони вертают все до дому, матузки раз в раз рвутся да рвутся, а рекруты утекают… Такое было, что и сто лет человек проживет, не увидит.

— Ну, а за польское панованье лучше было?

— Бог знает, как сказать. Гвалтовной работой они нас в Пружанах донимали, а то ничего.

— Заработки были?

— Были, да гроши были часом такие, что на вес их только сдавали, и французские тоже на вес.

— Ну, а теперешние карточки как у вас ходят?

— Жидовские-то?

— Да.

— Поганые это гроши.

— А гвалтом докуда вы работали?

— Аж до самой царицы Катерины.

— Ведь вы же мещане; за что ж вы работали?

— От поди ж, работали, да и только. А если, бывало, не пойдешь, то и — и, такого гармидора (шуму) нароблят!.. Все ходили гвалтом. [28]

Издали забелелась прямая полоса Брестлитовского шоссе. Лошади бежали ровною рысцою, левая пристяжная по-прежнему ничего не везла, и старик спокойно смотрел, как валек от опущенных постромок стукал лошадь по коленкам. Но только что коренной жеребенок ступил на шоссированную дорогу, опять метнул в сторону и затопотал, отхватывая от камня свои неподкованные ноги. Старик зашамотал губами и, соскочив с козел, повел жеребенка под уздцы.