Чтение онлайн

Возвратился Орел, и клюв золотой устремил

на Восток.

Встань, мой Теотормон, я чиста.

Бежала злая ночь — тюремщица моя.

Ночь приняла в моих глазах очертания Австралии. Внутри этого темного пятна Утун и ее горилла, то есть Ева и Адам, слились в славную компактную массу, а древо познания с красным стволом и ветвями и синими листочками осыпало их ливнем слез и красных яблок. Я не понимал, зачем мне понадобились слезы, пока не вспомнил про рыб. Ну конечно, сказал я себе, тут нужен мелкий симметричный узор, чтобы подчеркнуть массивность крупных форм.

Я сделал набросок в основном пальцем, используя чернила двух цветов и слюну. Красные чернила разжижались не так хорошо, как синие. Но все же получился неплохой розовый цвет, прозрачный, как утренняя заря.

—Мистер Джимсон, мистер Джимсон! — громко сказала Коукер.

Я не слышал. Я был занят, я зачернял ночь; темное пятно вокруг пары. На это требовалась уйма чернил. Но результат был поразительный.

—Мистер Джимсон, вы подойдете сюда... или мне привести вас за ручку?

—Иду, мисс Коукер.

Коукер явно была на грани взрыва. Я сунул Утун в карман и пошел к ним.

—Мистер Хиксон говорит, что вы получили от него около трех тысяч фунтов. В виде ссуд и еженедельных выплат.

—Вполне возможно, — сказал я. — Мистер Хиксон всегда был мне хорошим другом.

—Но ведь он забрал ваши картины, которые стоят в двадцать раз больше; вы сами мне говорили.

—Трудно сказать, — сказал я. — Очень трудно.

—Зато доить из нас денежки под этим предлогом было куда как легко, — сказала Коукер, побагровев. — Вы говорили, вас ограбили, вы говорили, он заполучил ваших картин на сотни тысяч фунтов; да он и сам сказал, что не отдал бы вон ту шлюху, которая обошлась ему всего в девятнадцать фунтов, и за пять тысяч.

Хиксон издал сдавленный стон; мне самому с трудом удалось удержаться. Нет ничего неприятнее, чем говорить о картинах и стоимости картин с людьми вроде Коукер, которые даже языка, каким об этом говорят, не знают.

—Все это не так просто, как кажется, — сердито сказал я. — Что ты, например, имеешь в виду, когда говоришь, что картина стоит пять тысяч фунтов, или пять сотенных, или пять монет? Картина не шоколадка — ее не съешь. Цена картины не то же самое, что цена отбивной.

—Да, да, — горячо подхватил Хиксон и горестно вздохнул. — Отнюдь не то. Совершенно не то.

—Милое дело! Что вы там толкуете? — сказала Коукер, красная как кирпич. Трения всегда распаляли Коукер, и я ей посочувствовал. В конце концов, откуда ей было разбираться в живописи?

—Ты в этом ничего не понимаешь, Коуки, — сказал я как можно мягче. — Например, можно сказать, что картины вообще не имеют рыночной стоимости, только духовную; это моральное обязательство. Или можно сказать, что они не имеют никакой реальной цены, пока их не купят. И цена то растет, то падает. Я думаю, мистер Хиксон потратил на картины кучу денег, которых он никогда не вернет.

—Около полумиллиона фунтов, — простонал Хиксон.— Включая авансы художникам, которые не написали для меня ни одной картины.

—Да, но выручили вы почти вдвое, — сказала Коукер.

—О нет, Коуки,— сказал я. — Мистер Хиксон большой покровитель искусства, а настоящие покровители искусства редко наживают на нем деньги. Во всяком случае, не при жизни.

—Да что это? Можно подумать, вы с ним заодно? — сказала Коукер.

—Но он на самом деле друг английского искусства.

—А правда, что все картины, которые оставались у миссис Манди, были конфискованы по постановлению суда?

—Вполне возможно, Коуки. У меня, конечно, были долги.

—Значит, вы наплели нам всяких небылиц и занимали деньги у меня, и у мистера Планта, и у многих других, прекрасно зная, что не сможете расплатиться?

—Ну, Коуки, — сказал я, — я говорил только, что мистер Хиксон купил мои картины по дешевке.

—Ах, вот как? Ну, вот что я вам скажу, старый мошенник, — вам самое место в тюрьме. Вызвать бы сейчас полисмена и...

—Простите, я вас прерву, мисс Коукер, — сказал Хиксон, — у нас было одно предложение...

—Да, сейчас и до него дойдет; просто я так зла, что готова сама себя укусить.

—Я тут объяснял мисс Коукер, — сказал Хиксон, — что вынужден был прекратить выплату еженедельного пособия из-за ваших беспрерывных угроз по телефону мне и моим слугам.

—Верно, — сказал я. Мне не терпелось попасть домой, посмотреть на «Грехопадение» в свете моих новых идей.— И я за это отсидел что положено; не так ли?

—Я старый человек, — сказал Хиксон. — И больной человек. Я не очень возражаю против того, чтобы вы меня зарезали, и согласен получать любое количество угроз в письменной форме. Мне не под силу все эти телефонные звонки. Они беспокоят слуг. Один уже отказался от места.

—Я не подумал об этом, — сказал я. — Это существенный момент.

—Мне необходимы слуги, — сказал Хиксон,— иначе я не смогу жить.

Мне стало жаль несчастного старикана. Ну и положение!

—Я вполне вас понимаю, мистер Хиксон, — сказал я. — Это крайне неприятно. Просто невыносимо.

—И если вы обещаете, что не будете больше угрожать мне по телефону и портить мое имущество, я готов вновь выплачивать вам еженедельное пособие.

—Два фунта в неделю?

—Да.

—Подкиньте еще фунтик. Я долго не протяну при моем сердце и кровяном давлении. И знаете что? Я подпишу бумагу, предоставляя вам право на все эти картины.

—Они и так мои.

—Я имею в виду моральное право. На шедевры стоимостью в восемьдесят тысяч фунтов.

—Бумага мне такая не нужна, но я согласен давать вам три фунта в неделю и заплатить ваши долги на сумму, не превышающую пятидесяти фунтов.

—И дать мне десять фунтов наличными.

—Хорошо. В счет тех пятидесяти.

—Прекрасно, мистер Хиксон. Пойдем на компромисс: десять фунтов наличными, пятьдесят пять на уплату долгов и три в неделю. По рукам?

Но тут в комнату вошел слуга и шепнул что-то на ухо Хиксону. Хиксон извинился и вышел. Закрыл за собой дверь. А Коукер накинулась на меня:

—Ах вы старый мошенник! У меня прямо руки чешутся стукнуть вас. — Она двинулась ко мне, и я счел благоразумным отступить.

—Не торопись, Коуки, — сказал я. — Посмотри, чего мы добились тем, что вели себя по-джентльменски. Сохранили собственное достоинство, избежали взаимных обид... и заставили его добавить еще один фунт к моему недельному пособию.

Но Коукер не отставала от меня. Она была уязвлена в своих чувствах, в своей гордости.

Вдруг она перестала браниться и сказала: