Чтение онлайн

Выходило, что Житинский, человек, показавшийся мне в 1964 году безнадежным по части стихов, времени даром не терял, работал (над собою и другими) — и мое горацианство, мою минималистскую программу, только-только меня осенившую, уже осуществил. Стихи подтвердили эту мысль. Они были — хм, о Ленине:

ДЕНЬГИ

Пока он шел по Петрограду

Среди казачьих патрулей,

За голову его награду

Хранил надежно казначей.

И те, что, запирая двери,

Таились в собственных домах,

Хранили полное доверье

К всесилью банковских бумаг.

Не батальоны и не роты

Их защищали в этот час,

А только мятые банкноты,

В шкафах укрытые от глаз.

Им оставалось меньше суток,

Когда он мимо проходил,

Но этот краткий промежуток

Россию надвое делил.

На острие высокой битвы

Кончалось прошлое Земли,

И были жалки, как молитвы,

Пред нею стертые рубли.

ПУТЬ

Я этот путь представил ясно:

Литейный, залитый дождем,

Блестят перила, и опасность

Подстерегает за углом.

Я задержу минуту эту,

Чтобы окинуть с высоты

Единым взглядом всю планету:

Дороги, рощицы, кусты.

Отсюда и до Сахалина

Моя страна передо мной

Покачивается, как льдина,

В своей накидке снеговой.

Какая страшная громада!

И там, неразличим почти,

Среди ночного Петрограда

Мне виден человек в пути.

Он связан тысячами нитей

С огромной тяжестью страны.

Борец, мечтатель и мыслитель

В нем тесно соединены.

На расстоянии в полвека

Я вижу каждое звено

В цепи поступков человека,

Решить которому дано —

Начать историю сначала

И повести ее с собой,

Куда Россия указала

Ему той ночью ветровой.

Прямо в магазине я эти стихи прочел — и с удивлением увидел: в них нет лжи. Разве Ленин — не историческая фигура? Историческая. Не хуже Кромвеля или Робеспьера. Разве в этих стихах сказано, что он осчастливил Россию или человечество? Ничуть. Сказано, что повернул ход истории, а тут и спорить нельзя. Даже сказано, что он — мечтатель: это ли не вызов? В 1930-е за такое не поздоровилось бы. Автор не славословит вождю, он добросовестно изображает и — думает. Его изобразительные средства скупы и честны. Родной просодии он верен. Рифма суховата, но в этом есть своя прелесть. Конечно, битвы–молитвы и полвека–человека уж очень резали слух. В 1964-м, во время той памятной встречи в редакции Политехника, я говорил ему по поводу его правильных рифм и подстриженных катренов: «Это простота, которая хуже воровства». Сейчас — увидел в этом своего рода аскезу. Человек ведь он умный, а вот поди ж ты, самолюбованием не занимается — и вместе с тем себя на отпущенном ему пятачке выразил. О чем бы мы ни писали, мы ведь всегда о себе пишем. Разве здесь нет портрета автора? Еще какой! Пастернак (тоже писавший о Ленине) явно прочитан и усвоен — притом принят не ранний Пастернак, с которым все носятся, а поздний (вслушайтесь: «Он связан тысячами нитей с огромной тяжестью страны. Борец, мечтатель и мыслитель в нем тесно соединены…»). К авангарду автор поворачивается спиной — словно его и не было. Просто и ненавязчиво говорит: традиция мне дороже. Даже о своем южно-русском происхождении невзначай сообщает — рифмой домах–бумаг. Для питерского уха это вовсе не рифма: не проходит ни как точная (г для меня ближе к к, чем к х), ни как неточная (для этого она недостаточно нарочита).

Внимательному читателю тут и другое сказано: автор не стал бы писать о Ленине, будь на то его воля. Самая фактура стиха свидетельствует об этом. Он уступает — но, господа хорошие, разве все мы не уступаем каждый божий день, каждую минуту? Уступаем обстоятельствам, людям, своим слабостям. Общество есть сумма компромиссов. Да что общество! Отправляясь к возлюбленной в дождливую погоду, я выхожу на улицу с зонтиком, а не с плакатом «Долой дождь!». Свидание стоит уступки. А свидание с Музой?!

Я купил День поэзии и принес его в подарок Фике, сопроводив всеми этими рассуждениями. Она с рассуждениями согласилась, а от стихов поморщилась. Воспитана была на другом: с пятнадцати лет — на моих детских стихотворных опытах с вывертами, изысками и петухами, затем, с моей подачи, на Блоке, Цветаевой и русском авангарде. Ее московский приятель Володя Гомзяков как-то привез ей в подарок оригинальные издания футуристов — из библиотеки самого Алексея Крученых. Крученых умер в Москве в 1968 году — всеми забытый, в полном одиночестве. Хлам из его квартиры выбрасывали на помойку. У мусорного бачка Гомзяков и подобрал Пощечину общественному вкусу и прочую сдвигологию, тонкие книжонки, давно ставшие библиографической редкостью и уже тогда стоившие денег. (Потом, в трудную минуту, Фика продала их за бесценок.)

Была в тот вечер у Фики ее соседка Таня с Ланского шоссе — наша одноклассница, ее и моя близкая подружка. Выросли они вместе, воспитывались у «бабушки Карловны», которая Фике приходилась родной, а к Тане относилась, как к родной; дружили с младенчества. Каким-то непостижимым образом обе молочные сестрицы, влюбленные в меня с шестнадцати лет, ревновали меня к другим, а между собою делили без ссор. Тане тоже стихи не понравились.

Фика похорошела. У нее как раз было очередное лирическое отступление — с инженером Д. А. из Физико-технического института. Главной темой, разумеется, оставался я — так было со школьной скамьи; а может, так ей хотелось представить дело, а мне — в это поверить. Связь без обязательств удобна тем, что делает ревность неприличной.