Чтение онлайн

— Рассказывайте мне обо всем! — Варенька села так, что свет падал на нее широким потоком, и когда он увидал перед собой это милое лицо, ему показалось, что вернулись прежние дни.

— Вот вы так всегда, — улыбнулся он. — Вы смотрите мне всегда прямо в душу — и ничего от вас не скроешь.

— Вот видите — значит, я угадала? Чего же вам не хватает?

— Настоящего, — ответил он, прикрывая улыбкой свою боль.

— Настоящего? — переспросила Варенька, приподняв свои темные брови. — Разве у вас его нет?

— Я не только о себе говорю. Настоящего счастья и настоящей жизни нет не только у меня, но и у всей России. А я его хочу.

— Для себя или для России? — засмеялась она.

— Для нас обоих… и даже для троих, — закончил он твердо.

— Кто же третий?

— Вы. Я хочу, чтобы вы были счастливы, потому что не знаю никого, более достойного счастья.

Она молча следила взглядом за небольшой парусной лодкой, проплывавшей вдалеке, потом улыбнулась и тихо проговорила:

— Боже мой! Как мне дорога каждая ваша строчка!..

— Неужели, Варенька? Если бы вы знали, какая радость для меня слышать это! Но мне кажется, друг мой, что здоровье еще не вернулось к вам.

— О нет, Мишель, уверяю вас, что это все уже прошло, как и все проходит.

— Все? — переспросил он почти жестко. — Нет, такая философия мне не подходит, и вам также. Неужели же нет в жизни ничего, что не может пройти?

Она посидела с минуту, не отвечая, потом с неожиданной твердостью ответила:

— Есть!

Она сказала «Есть!» — и к этому слову ничего не нужно было добавлять. Они поняли друг друга, и оба знали, что за этим коротеньким словом стоят прожитые томительные дни, стоят грустные годы… и сломанная жизнь.

Это маленькое слово имело такой великий смысл, что все другие слова показались им уже ненужными.

Лермонтов сделал над собой усилие и, стараясь казаться спокойным, спросил:

— Вы здесь… не одна?

— Нет, — сказала Варенька, — с мужем и… — целое море нежности и тепла засияло в ее глазах, когда, подняв их на Лермонтова, она добавила тихо: — и с моей Мышкой.

Еще не решаясь сказать себе, что он понял ее, Лермонтов вопросительно взглянул на нее.

— У меня теперь есть Мышка, — ответила Варенька, улыбаясь. — Ну совсем-совсем маленькая! И знаете, Мишель, на щечке у нее есть крошечная родинка — такая же, как у меня!

Ему показалось, что свет уже клонящегося к закату солнца больно коснулся его глаз, и невольным движением он прикрыл их рукой.

Когда он отнял руку от лица, Варенька увидала, что оно очень побледнело. Но он спокойно спросил:

— Могу я… посмотреть на нее?

Сияя горделивой радостью, Варенька раздвинула легкие занавески, закрывавшие детскую кровать, и Лермонтов увидел детское лицо с закрытыми глазами, с маленькой родинкой на порозовевшей щеке и заметил, что это крошечное лицо носит на себе несомненные черты Вареньки.

Он нагнулся и поцеловал мягкий шелк светлых волос, разметавшихся на подушке.

Руслан летел обратно. Его хозяин легко сидел в седле, и в душе его была какая-то странная легкость.

Он поднял голову. Там, далеко, на тускло-розовый запад наплывали, сгущаясь, облака.

Конь, фыркая, остановился у крыльца.

На западе уже громыхал, приближаясь, гром.

Весь декабрь Андрей Александрович Краевский провел в хлопотах о своем новом детище — журнале «Отечественные записки», который собирался издавать с января нового, 1839 года. После смерти Пушкина, в связи с усилением реакции, журнальное дело пришло в упадок. Издатели то гонялись за именами, то начинали бояться всякого смелого слова, удовлетворяясь произведениями, проникнутыми напыщенным романтизмом и мещанской беллетристикой. Краевский рассчитывал в своих «Отечественных записках» широко открыть дорогу тому новому и яркому в литературе, что неудержимо поднималось над общим серым уровнем, и блеску подлинных талантов. Необходимость такого журнала все больше ощущалась передовыми кругами России и, помимо всего, сулила издателю немалую материальную выгоду.

К участию в журнале он пригласил Белинского, мнением которого дорожил, как ничьим. Но Белинский все никак не мог решиться на расставание с Москвой и переезд в Петербург, и Андрей Александрович время от времени сам вырывался в Москву, чтобы собрать там литературную жатву, устроить ряд дел и заодно повидаться с Белинским.

Он останавливался всегда в одной и той же гостинице, по возможности даже в одном номере, и, получив от него извещение о приезде, Белинский, если бывал здоров, сам приходил к петербургскому редактору.

В этот приезд Краевского Белинский охотно откликнулся на приглашение отобедать вместе.

Андрей Александрович ходил мелкими шажками по своему скромному номеру с рукописью в руках. Время от времени он останавливался, всматриваясь в нее, чтобы припомнить какие-то строчки, и, прошептав несколько слов, опять начинал ходить от угла к углу, не видя ничего вокруг, что бывало с ним только в минуты особенного волнения.

Белинский, постучав негромко и не получив никакого ответа, осторожно приоткрыл дверь и, увидав редактора блуждающим с рукописью в руках, быстро спросил:

— Чья рукопись?

И только после этого вошел.

— Садитесь, — вместо ответа сказал Краевский, — и слушайте. Никто этого не сможет понять лучше вас, и никому в мире я не мог бы обрадоваться в эту минуту так, как вам.

Виссарион Григорьевич, ничему не удивляясь, наклонил только слегка голову в сторону редактора, сел в кресло и коротко спросил:

— Назовете автора?

— Нет! — ответил Краевский. — Не назову. Угадайте сами! Слушайте!

— Простите! Ради бога! Одну минуту! — вскочил с кресла Белинский, пытливым взглядом горящих глаз всматриваясь в лицо Краевского. — Неужели Жуковский нашел в рукописях Александра Сергеевича то, что было спрятано до сих пор? Боже мой, как это сказано!

— Это потрясает! Скажите, я угадал?

— Нет! — крикнул Краевский и продолжал читать.

— Боже мой! Какая алмазная крепость стиха! — воскликнул опять критик.