Чтение онлайн

— Ну, идите, идите! Знакомьтесь! Это Майко и Майя Орбелиани, мои племянницы и большие баловницы. Занимайте гостя, а я пойду посмотрю, что в доме делается. Мы вас нынче не отпустим, — решительно сказала Лермонтову седая женщина. — Александр Гарсеванович вас давно ждет. Жаль, что он теперь в Цинандали. Дай мне книгу, Нино!

Нина Александровна подала книгу, которую только что читала, и Лермонтов увидел ее заглавие: это был Пушкин.

Странное чувство охватило его: ему показалось, что когда-то давно он здесь был и все ему знакомо — устланная коврами зала, высокие деревья у окон и эта южная ночь.

Прощаясь, Лермонтов обещал хозяевам, явившись в свой полк, немедленно посетить знаменитое Цинандали — родовое имение князей Чавчавадзе, куда готовилась ехать вся семья.

Так прекрасна была эта осенняя южная ночь, полная звездного света и каких-то незнакомых ночных звуков старого восточного города, что он не мог уйти в душную комнату, и долго бродил по улицам, и долго стоял на мосту над Курою. Торжественно покоились спящие за высокими оградами сады, и на освещенные лунным светом каменные ступени падали, ломаясь, черные тени кипарисов.

Он постоял еще перед небольшим домом с верандой, густо увитой виноградом. Слабый огонь горел и светился внизу, в полуоткрытой двери, выходившей на улицу. Перед едва освещенной лестницей стояла неподвижно человеческая фигура, закутанная с головой не то черной чадрою, не то плащом. Она стояла не шевелясь, в каком-то упорстве или ожидании подняв голову к темному звездному небу. И казалось, скрыта в этой неподвижной закутанной фигуре какая-то тайна, и тайна эта была похожа на песню, мелодия которой постепенно овладевала сердцем.

Лермонтов выезжал из Тифлиса в свой полк, с сожалением прощаясь со всеми, кого успел узнать за время своей тифлисской жизни.

Вольховского он видел еще до Тифлиса, в Пятигорске. Начальник штаба Отдельного кавказского корпуса, в прошлом товарищ Пушкина по лицею, а затем член «Союза благоденствия», Вольховский горячо принял к сердцу просьбу своего старого товарища Философова о помощи опальному поэту.

Очень сожалел Лермонтов и о том, что приходилось расставаться с новым другом — молодым (всего на два года старше его) азербайджанским поэтом, написавшим элегию на смерть Пушкина, — Мирзой Фатали Ахундовым. Лермонтов начал брать у него уроки азербайджанского языка и с наслаждением слушал сказания и песни азербайджанского народа. Еще недавно Ахундов обучал своему родному и персидскому языкам друга Рылеева — Александра Александровича Бестужева — писателя и офицера, который привел 14 декабря на Сенатскую площадь Московский полк. Он погиб в июне, в бою у мыса Адлер, погиб бессмысленно и трагично — даже тела его не нашли друзья…

Перед самым отъездом Лермонтов еще раз встретился с Ахундовым.

Они стояли на горбатом мосту и долго смотрели на темную воду Куры, на суровое здание Тифлисского замка, на маленькие домики татарского квартала с видневшимися кое-где плоскими крышами.

— Люблю Тифлис, — медленно проговорил Ахундов. — Не один город видел в своей жизни, но и в моей родной Нухе не чувствовал себя так, как здесь. Ласковый город, и много здесь умных, любящих свободу людей.

— Да, я уже видел здесь таких. Это настоящие люди. И как горько сознавать, что нет уж среди них Бестужева-Марлинского. Злая судьба! Прекрасные горы эти и люди гор, столь красочно и романтично описанные в повестях сочинителя Марлинского, погубили отважного солдата Бестужева…

— Да, замечательно одаренный был человек. И только что в офицеры производство получил… — Ахундов задумался вспоминая. — Мы с ним вместе его повести читали: «Аммалат-Бек» и «Мулла-Нур»…

— Ими у нас многие увлекались. И я в том числе. Вот только язык их слишком уж цветист. Устаешь от этого непрерывного блеска… И мелодраматично чересчур. Но как хорошо знаете вы русский язык! Я не перестаю этому удивляться. У вас акцент восточный почти не слышится.

— Я начал учиться ему еще в Нухе, но уже почти взрослым. А после учился у своих русских друзей, у русских писателей и поэтов, — ответил Ахундов, улыбаясь, — и считаю ваш язык непревзойденным. А Пушкин — его непревзойденный мастер.

— Вы обещали мне прочесть вашу элегию на смерть Пушкина. Мою вы уже знаете. Вот здесь можно хорошо посидеть. — Лермонтов подошел к скамейке у ограды какого-то полусломанного дома, давно погруженного в сон.

— Я все не решался прочитать ее вам: я плохо читаю стихи, — сказал Ахундов, усаживаясь рядом с Лермонтовым.

Фатали Ахундов был слишком строг к себе. Он читал стихи в обычной манере большинства поэтов, подчеркивая напевность и ритм.

Странны и отрадны были для взыскательного слуха Лермонтова эти стихи, в которых здесь, на краю России, азербайджанский поэт говорил о Державине, как о завоевавшем державу поэзии русской, о Карамзине, наполнившем чашу поэзии вином знаний, и о Пушкине — властелине поэзии, который выпил вино этой полной чаши!

Ахундов кончил свою элегию, а Лермонтову все еще не хотелось уходить. И он попросил Ахундова рассказать ему еще раз сказку про Ашик-Кериба, которую ему захотелось обработать. Расставшись с Ахундовым, он еще долго бродил в этот свой последний вечер в Тифлисе и под тихий плеск Куры, под шелест деревьев, по которым уже пробежал предрассветный ветерок, думал о великом братстве поэтов и о языке искусства, понятном всему миру.

Цинандали было известно каждому жителю Кахетии. И хотя в то время, когда Лермонтов явился в Караагач, Нижегородским 44-м полком командовал уже не князь Чавчавадзе, а полковник Безобразов — человек с мягким характером, справедливый и умный, связь всего полка с домом бывшего командира нисколько не ослабела. Для нижегородцев дом Чавчавадзе в Цинандали был родным домом. Все, что было в полку лучшего и образованного, стремилось сюда. Здесь князь Александр Гарсеванович, вернувшийся в Грузию в 1837 году после ссылки на север, и знаменитый своим не знавшим границ гостеприимством уже стареющий Гульбат Чавчавадзе принимали всех как родных, кормили, развлекали охотой и военными играми и поили вином из собственных погребов.

Приказ Николая Первого от 11 октября о переводе Лермонтова из Нижегородского полка был напечатан в «Русском инвалиде» только 1 ноября и еще не дошел до Кавказа. Лермонтов спешил в Караагач, к своему полку. Здесь он должен был встретиться с Одоевским.

Он бросился разыскивать его тотчас по прибытии в полк и был очень опечален, узнав, что друга его уже нет в Караагаче: он был направлен в одно из укреплений, разбросанных по Черноморскому побережью. Острую боль и чувство какой-то пустоты принес Лермонтову этот неожиданный удар. За недолгое время странствий в горах он полюбил Одоевского, как брата.

Первый день в Цинандали, прошедший в каком-то радостном оживлении, сохранил Лермонтов в памяти, как один из лучших дней своей жизни.

— В Цинандали каждая минута говорит о том, что человек создан для счастья, — сказал он, входя в этот вечер в просторный зал, где обычно читали свои стихи гости и где собралось уже много народу.

Ему захотелось, чтобы грустный голос Нины Чавчавадзе зазвенел светлой нотой радости, чтобы бледное прелестное лицо ее оживилось румянцем, как щеки веселой Майи, которая, звонко смеясь, болтала с кем-то на балконе.