Чтение онлайн

Рейно обвинял правительство в том, что оно в начале войны с Эфиопией не поняло, насколько глубоки были чувства, охватившие англичан. Палата следила с напряженным вниманием за этим блестящим развитием мысли: английская общественность предпочитает материальным выгодам защиту моральных устоев. Во имя защиты этих моральных устоев и борьбы против премирования агрессора она добилась изменения в правительстве. И оказалось, что, действуя таким образом, она следовала нашей собственной традиции. «Провал плана Хора – Лаваля – это победа французской идеи». В волнующих выражениях Рейно описал заседание палаты общин, на котором исповедовался Хор. По его словам, Англия приняла парижский план только потому, что не была уверена во французской поддержке. С большим остроумием он доказывал, что проблема итальянской экспансии не может быть разрешена в Африке; столь же убедительно доказал он, что отказ Муссолини принять мирные предложения обусловлен прежде всего глубоким противоречием, которое существует между женевской доктриной и фашистскими теориями. Его слова о необходимости сделать выбор между Англией, блюстительницей Устава Лиги наций, и Италией, враждебной Уставу, вызвали долгие аплодисменты. Муссолини и сэр Сэмюэль Хор поставили нас перед выбором. Не надо вызывать смятения общественности нефтяными санкциями. Чтобы применить эти санкции, нужно прежде всего согласие американского конгресса. «Во всяком обществе взаимопомощи надо платить страховую премию». Речь Поля Рейно, законченная в еще более возвышенном тоне, имела огромный успех у всех депутатов, от Бонневе до крайне левых. Так уже тогда проявлялись противоречия доктрин и характеров, сказавшиеся столь трагическим образом во время войны 1939 года.

В пятницу вечером, 27-го, палата заслушала также выступления Бибье и Габриеля Пери (против правительства) и молодого и энергичного Телье (за него). Я наблюдал за Лавалем: он воспринимал эти нападки хладнокровно и с видимым безразличием.

Дебаты по-настоящему возобновились лишь в субботу утром, 28-го, около одиннадцати часов, после зачтения резолюций; первым выступил Вьено, повторивший аргументы Хора о необходимости приступить к перераспределению рынков сырья. Вьено утверждал, то Франция оказалась в изоляции из-за ее неверности международному праву. Вейль вернулся к тезису Рейно о стремлении гитлеровцев разъединить Францию и Англию. Кампэнки употребил очень хорошее выражение: «Мы любим Италию, но еще больше мы любим Францию и мир».

Когда в субботу после полудня заседание возобновилось, нельзя было предвидеть исход дебатов. Де Монзи, выступавший в своем обычном красочном стиле, назвал Лаваля «Людовиком XI из большого предместья». Пикар зачитал заявление от имени республиканских представителей освобожденных районов; сожалея о трудности настоящей задачи, он высказался против парижского плана.

Лаваль сослался на свое заявление от 13 сентября в Лиге наций и напомнил, что согласно английской точке зрения нефтяные санкции могут применяться только в том случае, если их одобрят государства, не являющиеся членами Лиги наций. Слушая Лаваля, я отметил, что от правительства был скрыт целый ряд фактов, в частности дальнейшее развитие технических соглашений между Францией и Англией. Затем председатель совета министров, которого все слушали очень внимательно, напомнил о своих дипломатических шагах; он еще раз подчеркнул свое уважение к Уставу и сослался на свои переговоры с Италией, утверждая, что, будучи в январе в Риме, он не предоставил Италии никакой опасной свободы действий в отношении Эфиопии. Однако я вспомнил фразу, произнесенную им по возвращении на заседании совета министров, когда он нам заявил, что предоставил Италии полную свободу экономической деятельности в Эфиопии и что, очевидно, придется позаботиться о том, как будет воспринято с моральной точки зрения это решение Лигой наций.

В ходе своего выступления Лаваль заявил о своем желании добиваться сближения с Германией, без которого мир в Европе невозможен, но делать это в рамках всеобщей безопасности. По словам Лаваля, франко-советский договор никоим образом не направлен против рейха; он просил Гитлера сделать заявление о том, что он не нападет на русских. При чтении дипломатических донесений у меня не создалось впечатления, чтобы Гитлер действительно испытывал желание сблизиться с Францией; наоборот, я пришел к убеждению, что Германия вовсе не отказалась от своих притязаний на Востоке. Лаваль уточнил, что франко-советское соглашение не является военным союзом; он намекнул на свою трехчасовую беседу с Герингом в Варшаве.

Он говорил авторитетно, ясно, энергично. Половина палаты приветствовала его возгласами. Из его выступления вытекали два вывода: 1, Он говорил гораздо лучше, чем обычно, как настоящий оратор. 2. Его речь была очень благожелательна по отношению к Лиге наций. К тому же, когда я встретил его в кулуарах и указал ему на неустранимость наших разногласий, он мне ответил: «Тем не менее я сделал все возможное, чтобы приблизиться к вам». Приступили к голосованию. Большое значение имело голосование по вопросу о первоочередности вопросов. Правительство получило большинство в 20 голосов. Но результаты голосования были подтасованы: в нем приняли участие депутаты, избранные сенаторами. На следующем заседании были внесены многочисленные поправки и протокол голосования был отвергнут.

Вторник, 14 января 1936 года. Я встретился с Лавалем перед заседанием совета. Я заявил ему о своем отрицательном отношении к назначению выборов на более ранний срок.

Заседание совета министров. Лаваль кратко сообщил нам об эфиопских делах, несколько более подробно – о позиции Германии, довольно тревожной, в том что касалось демилитаризованной зоны. Муссолини спорит с нами по поводу значения римских соглашений. Он претендует на то, что наша экономическая незаинтересованность якобы дает ему политические права. У меня впервые создалось впечатление, что Лаваль бьет отбой в отношении Италии. Он поставил вопрос о дате выборов, не требуя его немедленного обсуждения. Министр финансов настаивал на более раннем сроке, ссылаясь на затруднения казначейства.

После заседания совета министров во вторник, 14-го, палату охватило волнение. Я принимал множество посетителей. В письме из Нью-Йорка от 1 января мой друг Сфорца выразил свое одобрение по поводу моей речи в Монбельяре. «Когда нибудь вся Италия узнает, что тягчайшим оскорблением для нее были крики «Да здравствует Италия!», раздававшиеся на бульварах в 1935 году. Как же Франция не поняла, что только падение одной диктатуры, одной для начала, открыло бы ей путь к безопасности и миру?.. Необходимо все наше желание полного согласия с Францией, чтобы забыть то зло, которое причинил нам Лаваль. Если бы французы знали, с каким смешанным чувством иронии и неприязни говорят повсюду об их стране. И люди, которые сделали все это, – «патриоты»!

16-го утром ко мне зашел Лаваль. Я заявил ему, что, сделав все возможное, чтобы помочь ему, я не могу оставаться в его правительстве в период предвыборной кампании, подвергаясь оскорблениям правых. Он понял мою точку зрения и согласился с ней. Он лишь просил меня пока не указывать даты моей отставки.

Во второй половине дня состоялось заседание палаты. Правительство получило большинство в 64 голоса. Голоса радикалов распределились следующим образом: «за» – 45, «против» – 88,9 воздержалось. Парламентская группа в замешательстве. Я повторил свое заявление Лавалю. Фланден склонен последовать моему примеру. В тот же день, 16-го, вечером я изложил обстановку министрам-радикалам и Дельбосу.

В пятницу, 17-го, ко мне зашел Таннери и сообщил, что государству нужно до конца марта по крайней мере 5 миллиардов и еще 5 миллиардов до конца июня.

17 января. Около 5 часов вечера я встретился с Жоржем Бонне и Вильямом Бертраном. Они одобрили мои намерения; или я ухожу в отставку, а им Исполнительный комитет нашей партии позволит остаться в правительстве, или же, если комитет пожелает этого, нас обяжут подать в отставку всем вместе. 88 депутатов, голосовавших против правительства, принесли мне резолюцию, предлагавшую министрам-радикалам уйти из правительства. Я им ответил, что принятие нашего решения не может обосновываться подобными демаршами. Я принял большую группу сенаторов, которые пришли настаивать на том, чтобы я вновь стал председателем партии. Я отказался. После обсуждения было достигнуто общее соглашение о том, что следует попытаться избежать правительственного кризиса до следующего воскресенья, когда соберется Исполнительный комитет, то есть избежать повторения каннского и анжерского событий.

Суббота, 18 января. Я нанес визит Лавалю, чтобы поставить его в известность. Визит вежливости Фландену. Совещание министров-радикалов.

Воскресенье, 19 января. Президент республики оказал мне честь, вновь обратившись ко мне с просьбой предпринять еде одно усилие в отношении моих коллег.

Заседание Исполнительного комитета. Я ожидал его не без опасения. Основываясь на некоторых сведениях, я боялся резкого взрыва, который мог бы в тот же самый день положить начало правительственному кризису. Таково было желание Альбера Бейе, которого я знал как человека прямого и непримиримого. После долгой беседы с ним мне удалось убедить его в том, что нельзя действовать таким образом. Сердце у меня сжалось, когда я входил в переполненный зал отеля «Континенталь». Избрание Даладье председателем партии вызвало сильное волнение; среди собравшихся были большие разногласия. Доклад Жана Зея, сдержанное выступление Бейе несколько успокоили присутствующих. Собрание явно желало единства; мой призыв к сдержанности, который мне столь трудно было произнести, оно восприняло с тронувшей меня благосклонностью. В конечном итоге оно формально осудило внешнюю политику Лаваля; оно потребовало соблюдения партийной дисциплины, но предоставило парламентариям самим претворять свою волю в действия. В ходе моего выступления я имел возможность объяснить яростные нападки печати, и в частности нападки де Кериллиса. «Реакция, – сказал я, – хотела бы нам навязать перемирие только в одном смысле». Не без волнения я распрощался с немногочисленным персоналом дома на улице Валуа.

Понедельник, 20 января. Я съездил на несколько часов в Лион и возвратился во вторник вечером. Теттенже привел «Патриотическую молодежь» на лионский вокзал, чтобы приветствовать Лаваля.

Вторник, 21 января. Меня осыпают угрозами. Очевидно, это продуманный план. В сегодняшнем номере «Либерте» Дезире Ферри обрушился на меня с крайне яростными нападками. Я еще раз убедился, что значит для этих господ правительство «Национального единения»; если соглашаешься на перемирие, надо разделять их фанатизм, их ошибки, их обманы, дезавуируя всю французскую внешнюю политику.