Чтение онлайн

Конечно, Эррио на протяжении своей долгой политической жизни всегда был и оставался буржуазным деятелем. Он был очень далек от рабочего класса – этого истинного оплота и защитника демократии. Ему были в полной мере присущи предрассудки и предубеждения буржуазии. Возглавляя левобуржуазную партию, выступая в свое время одним из главных инициаторов и руководителей так называемого «Левого блока», Эррио наивно полагал, что можно создать «Левый блок» и вести «левую политику» без рабочего класса и его авангарда – компартии и даже в значительной мере – против них. Жизнь опровергала не один раз эти ложные, порочные в самой своей основе попытки, но эти уроки не перевоспитали Эррио. Он не совершил той большой идейной эволюции – справа налево, которую, например, проделал до него, в конце XIX века, Жорес, а на его глазах – его бывший соратник по 30-м годам, министр ряда правительств Пьер Кот, пришедший к сотрудничеству с коммунистами. Эррио оставался все на тех же – внутренне противоречивых – позициях. Ему случалось не раз совершать политически ошибочные шаги и высказывать суждения, которые затем опровергала сама жизнь.

Однако Эррио всегда оставался последовательным республиканцем, горячим поборником республиканско-демократических институтов и учреждений, завоеванных в результате долголетней борьбы французского народа.

Конечно, и демократизм и республиканизм Эррио были всегда вполне буржуазными и хорошо укладывались в рамки Третьей республики. Но в историческую эпоху, когда большинство буржуазных политических деятелей открыто переходило под знамена империализма и реакции, когда многие из них ради спасения прибылей и привилегий своего класса и из страха и вражды к народу своей страны были готовы уничтожить традиционные демократические учреждения Франции и заменить парламентско-республиканский строй каким-либо вариантом фашистской или полуфашистской диктатуры, – демократизм Эррио в среде руководящих политических деятелей представлял собой довольно редкое явление. В своих мемуарах Эррио неоднократно решительно осуждает предпринимавшиеся в разное время попытки пересмотра конституции, имевшие целью подорвать республику и прерогативы ее органов, и прежде всего Национального собрания.

Итак, Эррио был буржуазным демократом. Он был убежден в незыблемости и исторической правоте «великих принципов 1789 года», то есть принципов Великой буржуазной революции XVIII века. Безоговорочная преданность «принципам 1789 года» мешала ему понять их историческую ограниченность, несоизмеримое с ними величие и прогрессивность «принципов 1917 года» – принципов Великой Октябрьской социалистической революции, то, что сумели понять его старшие современники или ровесники: Анатоль Франс, а позднее Ромен Роллан и Поль Ланжевен, закончившие свой жизненный путь под знаменами компартии. Но он с полной убежденностью готов был отстаивать «принципы 1789 года», то есть буржуазно-демократический строй, не только от его критиков слева, но и от покушающихся на его основы справа, от реакционной буржуазии, изменившей этим принципам.

К тому же в отличие от своего предшественника по руководству партией радикалов – Жозефа Кайо Эррио никогда не был человеком банков. Для финансовой олигархии, для «двухсот семейств» крупнейших денежных магнатов Эррио не был «своим человеком». Эрудит, знаток классической и французской литературы, тонкий ценитель музыки, поклонник Бетховена и Шопена, Эррио, совмещая свои интеллектуальные увлечения с почти профессиональными занятиями политикой, оставался, вместе с тем человеком, не забывшим о том, что он вышел из низов.

Его мемуары выгодно отличаются от многих иных воспоминаний видных французских политических деятелей. Они не ограничиваются критикой лиц; на это охотно идут многие мемуаристы из отставных политических деятелей, сводящие старые счеты со своими былыми соперниками или противниками, которых они не могли уничтожить иначе, как на бумаге, в запоздалых литературных воспоминаниях. В мемуарах Эррио эта критика лиц занимает весьма скромное место и она намеренно сдержанна. Но тем значительнее та ясно ощутимая критическая тенденция, которая проходит через все его мемуары.

На протяжении пространных воспоминаний Эдуарда Эррио эта критическая нота звучит не всегда одинаково громко. Чаще всего она приглушена. Но порою автор, не будучи в силах сдержать своих чувств и забывая об усвоенной им осмотрительной сдержанности, формулирует свои мысли вполне откровенно. Так, рассказывая о крушении политики «Левого блока» и о той кампании, которую повели против возглавляемого Эррио правительства влиятельные финансовые круги, приставившие, по его выражению, «нож к горлу», автор мемуаров пессимистически признается: «Я лишний раз убедился в том, как в трагические минуты власть денег торжествует над республиканскими принципами…» Несколькими страницами дальше он говорит не менее выразительно: «…и все же несомненно, что политическая свобода была, как мне представлялось, вновь жестоко ущемлена. Во Франции и в других странах держатели ценных бумаг, банкиры стояли над политическими деятелями, они были подлинными хозяевами Франции, незримыми, но вездесущими».

Таковы многозначительные признания Эррио, тем более авторитетные и ценные, что они исходят от политического деятеля, являвшегося многократно министром, премьер-министром и председателем палаты депутатов в Третьей республике.

Таких горьких критических признаний немало в мемуарах Эррио. Но чаще автор, для которого эти признания являются не только критикой, но в известной мере и самокритикой, старается уклониться от обобщающих выводов. Он предпочитает излагать факты или описывать свои впечатления, воздерживаясь от суммарных заключений или определенных оценок. Как в своей политической жизни, так и в мемуарах, рассказывающих о ней, Эррио старается придерживаться некоей «средней линии», политики сглаживания острых углов. Здесь нет надобности вдаваться в характеристику и оценку такой политики: ее действительное содержание давно известно, ибо непримиримость и ожесточенность классовой борьбы не оставляют места для «средней линии». В данной связи важно отметить иное. Даже тогда – а это случается чаще всего, – когда Эррио не дает оценок излагаемым им фактам или не строит на основании их обобщающих выводов, его рассказ, его историческое повествование остаются не только весьма интересными по их конкретному содержанию, но и крайне поучительными. В самом рассказе Эррио о политической эволюции Франции между двумя мировыми войнами – хочет ли того автор или нет – постоянно чувствуется критическое обличительное жало. И то, что не договаривает бывший премьер-министр, что остается в тени в изображении главы партии радикалов, без труда – даже на основании только тех фактов, которые сообщает Эррио, – восстанавливает и ставит на свое место политически развитый читатель.

В этом критическом, или, если угодно, даже разоблачительном (возможно, вопреки желанию автора), характере его мемуаров заключается их большое общественное значение и познавательная ценность.

Мемуары Эррио написаны в двух различных формах – в форме дневника, повседневной записи с обильным воспроизведением документов, и в форме просто воспоминаний, также нередко содержащих большой документальный материал. Эти две формы перемежаются. Впрочем, и в первом и во втором случае текст явственно носит на себе отпечаток более позднего времени – конца 40-х или начала 50-х годов нынешнего столетия, когда автор либо редактировал свои записи более ранних лет, либо, опираясь на них, писал заново свои воспоминания.

Мемуары Эррио – том II – печатаются в переводе на русский язык полностью, без каких-либо изменений, с прижизненного французского издания 1952 года.

Требуется, однако, сделать еще несколько предварительных замечаний по самому существу публикуемых мемуаров Эррио.

Второй том мемуаров Эдуарда Эррио охватывает исторический период от 1 августа 1914 года до начала 1936 года, то есть время от начала первой мировой войны до преддверия второй мировой войны. Не случайно подзаголовок книги гласит: «Между двумя войнами».

Сначала Эррио наблюдает бурное течение общественной жизни сквозь сравнительно узкие окна мэрии города Лиона. Конечно, и в Лион доходят отголоски драматического развития грандиозных мировых событий, но войну, потрясшую Европу, а затем и весь мир Эррио еще воспринимает главным образом с точки зрения возросших забот мэра большого, но все же провинциального тылового города. Его кругозор еще ограничен.

Заметим попутно, что оценка Эррио первой мировой войны не выходит за пределы банального буржуазного патриотизма. Ему чуждо понимание империалистического характера войны 1914-1918 годов. Он крайне далек и от гневного протеста против войны Анри Барбюса в его знаменитой книге «Огонь», «беспощадно правдивого», как назвал его Горький, и от сурового осуждения войны Ромен Ролланом и другими представителями передовой французской интеллигенции. Их голоса до него не доходят. Конечно, как демократ, как честный человек, Эррио не может не возмущаться некоторыми разнузданными актами реакции, как, например, процессом Мальви, который он негодующе называет «омерзительной пародией на правосудие». Но в то же время с присущей ему противоречивостью он находит слова глубокого уважения к Пуанкаре – одному из наиболее правых буржуазных политиков; он пишет в тоне теплой симпатии о генерале Лиоте, который был одним из наиболее ярких представителей французского колониализма, и, возмущаясь преследованием Мальви или Кайо, он обходит молчанием жестокие репрессии правительства против левых интернационалистов, участников антивоенной борьбы, против солдат, восставших летом 1917 года.

Эта противоречивость, двойственность проходит через все мемуары Эррио независимо от политических событий или исторического периода, который он изображает.

К концу войны рамки политической арены, которую Эррио наблюдает не как сторонний зритель, а как действующее лицо, раздвигаются. С 1916 года, когда он становится членом правительства, министром, а тем более после окончания войны, когда он возглавляет в палате депутатов партию, перешедшую в оппозицию к правившему «Национальному блоку» и уверенно идущую к власти, он находится уже в самом центре политической жизни страны. Он совершает политические визиты (не просто туристские путешествия, а поездки, имевшие международный резонанс) в ряд стран: Советский Союз, Соединенные Штаты Америки и т. д. Его слово становится веским и в вопросах международной политики.