Чтение онлайн

Только инок Парфений, «наивностью изложения» которого восхищался Достоевский, похож в своих писательских установках (но не в стиле) на графа Н. В. Адлерберга, хотя чрезвычайно сомнительно, что они читали записки друг друга. Парфений в предисловии 1855 г. говорит о своей книге: «Написал же все сие без пристрастия, по совести, где сам ходил своими ногами, что видел собственными своими очами…» [51] .

Возможно, на стиль Н. В. Адлерберга оказала влияние и общая тенденция современной ему литературы – переход от романтизма, черты которого очень заметны, например, в первой книге А. Н. Муравьева, к более реалистическому описанию действительности. Адлерберг обещает читателю только «быль», без исследований и рассуждений, и нельзя не признать, что она легко читается. Автор может развлечь рассказами о разных забавных или трогательных случаях, о попутчиках или местах, не связанных прямо с целью его путешествия, у него острый глаз, он проявляет наблюдательность, и хотя иногда морализирует, старается не утомлять читателя.

Вот, например, эпизод из первой главы, названный Адлербергом «Анекдот на море»: при отплытии с острова Корфу корабль догнала лодка с неким греком, зарабатывающим на жизнь опасными прыжками с палубы в море на глазах публики. Автор записок рисует внешность случайного встречного так, что ее легко представить: «Это был приземистый толстяк, с длинными, обстриженными в кружок и светлыми, точно лен, волосами, которые мохнатыми прядями распадались около его жирного лица с маленьким лбом и с чертами, чрезвычайно живо напоминавшими барана», – а заканчивает подробный трехстраничный пересказ «анекдота» моралью: «Но тем не менее грустно видеть человека, поставленного в необходимость питаться мирским подаянием. Любопытно бы знать, какие нравственные причины довели его до такого самоунижения?». Впрочем, любопытство графа не простирается до того, чтобы расспросить бедняка.

В той же главе заключен эпизод под названием «Интересная незнакомка», который позволяет заметить внимание 26-летнего путешественника не только к религиозным святыням. Несколько дальше, в 7 главе, когда буря занесет автора на лодке в гавань легендарного Тира, он будет с таким же увлечением описывать «жемчужину Востока» – дочь консула-маронита.

Автор упомянутой выше рецензии в известном и популярном в 1850–1860-е гг. журнале «Современник» замечает по поводу книги Адлерберга и записок о путешествиях вообще, что «вся сила здесь заключается в том, чтобы верно передать то, что видел, сохранив в описании живость и свежесть непосредственных впечатлений и трудно уловимые оттенки чувств, рождающихся под влиянием любопытных и поразительных явлений природы и жизни тех стран, которые довелось увидеть. Одна из самых интересных сторон каждого путешествия – личность путешественника, выражающаяся в особенности принимаемых им впечатлений…». [52]

Как черты «личности путешественника» надо отметить и образованность Адлерберга, дающую ему возможность, например, бегло описать древнюю историю Греции на фоне всех знаменитых достопримечательностей Афин (вторая глава), и хороший вкус, заметный в оценке архитектуры, и литературные способности. Он знаком с книгами своих предшественников, в особенности А. Н. Муравьева и Шатобриана, которых часто упоминает, и хотя не тщится писать научный трактат, с тонкой наблюдательностью описывает и здания, и людей, и «морского полипа» (скорее всего, медузу), увиденного, вероятно, впервые в Средиземном море, и сераль Сеида-паши в Александрии.

Впрочем, в середине XIX в. образованность автора в классической истории была вполне обычным явлением, и потому даже заслужила упрек автора цитируемой рецензии: «Отдавая дань общепринятому обычаю, автор, вступив на классическую почву Греции, предался историческим воспоминаниям и прежде, чем перешел к описанию афинских развалин – остатков греческого искусства – изложил вкратце историю развития и падения государственного устройства Афин. Этот простой обзор, написанный очень мило и просто, – одно из тех мест, которые мешают живости впечатления, нарушив гармонию целого» [53] . Кстати, автор рецензии ставит книгу Адлерберга не в ряд паломничеств в Иерусалим, а в ряд описаний путешествий вообще, выбирая для примера только преимущественно способные развлечь читателя эпизоды на пути в Святой Град и не упоминает об описании его самого, то есть о цели и большей части записок.

Во всех рассуждениях в книге Адлерберг подчеркивает свою принадлежность к российскому государству и православной вере. Католическая Пасха не вызывает умиления: «…я должен сознаться, церемония эта показалась мне не столько благоговейною и искреннею, сколько великолепною и пышною. Пение и молитвы пролетали мимо ушей моих без отголоска в сердце». При описании же архиерейского служения в Храме Гроба Господня в Иерусалиме автор отдает предпочтение «прекрасным звукам, отрадных русскому сердцу славянского языка» перед «громкими греческими напевами».

Гордость за русских граф испытывает всегда, но найти себе выражение она может лишь по подходящему поводу, например, при виде марширующих английских солдат на острове Корфу: «… выправка их довольно воинственна; но с гордостью сознаюсь, что это далеко не то, что наши русские солдаты: в них нет того грозного, молниеносного величия, которым каждого поражает русское войско, обладающее какою-то особенного рода пылкой, прямодушной энергией, насылающей на врага страх и трепет, и как бы громко свидетельствующей о привычке к бранным подвигам и победам». Адлерберг, служивший на Кавказе, имеет право на такие заключения, хотя крымская война, начавшаяся вскоре после выхода в свет его книги, поколебала у русской армии «привычку к бранным подвигам и победам».

Долгий и сложный путь в Иерусалим, включающий в себя морское путешествие на корабле Решида-паши, опасный переезд по морю в утлой лодке с неумелыми кормчими, долгое пребывание в восточных «карантинах», заканчивается, естественно, описанием Святого Града, многократно описанного уже на разных языках пророками, поэтами, паломниками и путешественниками. Какой же путь избирает Адлерберг, кому подражает в своих записках? Он не пишет так романтически приподнято, как Муравьев, не цитирует так много различных текстов, как Норов, не пишет о торговле и хозяйстве в Палестине, как Дашков, он просто пытается передать читателю свои впечатления. Разумеется, автор ориентируется на читателя «своего круга» – образованного и читающего по-французски, и кроме того, знакомого, как и он сам, с сочинениями предшественников. Автор, не будучи профессиональным писателем или ученым, как кажется, не считает свою задачу сложной, в его записках не заметны следы правки, но именно в непосредственности и заключается ценность книги.

Приведу также мнение рецензента из «Современника», который отмечает, что записки «написаны языком простым, обработанным и изящным, с легким оттенком французской фразы в оборотах речи и иногда, впрочем и довольно редко, отступлением от грамматических условий, которые в некоторых местах придают языку “Заметок” неуловимую, наивную прелесть». [54]

Итак, посвятив описанию Пасхи в Риме, Афинам, Александрии, плаванию на корабле Мехмеда-Решид-паши («начальник штаба сирийской армии, бывший за пять лет до того иерусалимским генерал-губернатором»), разговорам с ним и описанию его странных французско-турецких манер значительную часть книги, автор начинает главу «Наставлением путешественникам», в котором сообщает, что «дорога от Яффы к Иерусалиму вообще небезопасна». Опасности дороги заключались как в ее тяжести, отмечаемой всеми путешественниками вплоть до 1860-х гг., [55] так и во встречах с шайками разбойников, главным из которых был знаменитый Абугож (Абу-Гош). Это было имя семейного клана черкесского происхождения, а также личное имя его шейхов. В Палестине черкесы появились еще в XII–XIII вв., а примерно в середине XVI в. клан Абу-Гошей поселился в селении Кирьят-Иеарим (Кириафириам), куда в библейские времена был перенесен Ковчег Завета. Абу-Гош стал контролировать дорогу из Яффы в Иерусалим, что приносило хороший доход, а тех путешественников, кто не платил, просто грабил. О шейхах Абу-Гош писали почти все русские путешественники XIX в. (см. примечание к соответствующему месту текста), и Адлерберг не стал исключением, посвящая «доброму малому» две страницы.

Наконец, автор приближается к Иерусалиму. Этот момент нетерпеливого ожидания, религиозных размышлений и молитв при виде города отмечают все паломники и путешественники, его можно назвать знаковым для записок о путешествии в Святую Землю. [56] Адлерберг вносит в него свою лепту, поэтически описывая «нежную пелену воздуха» над «единственной для души панорамой» Святого Града. Но действительность в лице «нескольких женщин из простонародья», которые ругаются и кричат оскорбления, врывается в молитвы, отвлекая от религиозных размышлений, и он не забывает описать и этот эпизод, не паря над реальностью в романтической приподнятости (как, например, Муравьев) и памятуя об обещании рассказывать читателю «быль».

Итак, 20 апреля 1845 г. Н. В. Адлерберг «остановился под стенами Иерусалима». Но в этот кульминационный момент всего путешествия автор не описывает и даже не называет свои чувства, полагаясь на воображение читателя. Задавая риторический вопрос: «Описывать ли то, что происходило в душе моей и какого рода мысли в то время занимали ум мой?» – он отвечает: «Лучше вообразите себя на моем месте, и если вы христианин, то без сомнения в глубине сердца вашего пробудятся глубокие, благоговейные чувства при одном имени Святого Града!».