Чтение онлайн

Все в городе было очень и очень патриархально. Жизнь текла неторопливо, размеренно. Никаких городских шумов, так утомляющих нас теперь. Ни трамваев, ни автобусов – никакого городского транспорта практически не существовало. Мы всюду добирались пешком, проклиная про себя дырявые тротуары.

При всем при том город покорил меня своим живописным окружением. Я полюбила смотреть с утеса на ширь Амура с тоо места, где в царское время стоял памятник МуравьевуАмурскому, а теперь остался один пьедестал. Вдали виднелись горы, которые представлялись мне необыкновенно высокими. А вечером, когда темнело, пароходы, идущие по реке, казались движущимся морем огней, четко выделяющимся во мраке. Но самым впечатляющим было освобождение Амура из ледяных оков. Старожилы по непонятным мне признакам заранее определяли, в какой день вскроется река. Чтобы посмотреть на это грандиозное зрелище, на склоны берега высыпал весь город. Река, казалось, спокойно лежала подо льдом, все было тихо. И вдруг в этой тишине раздался мощный звук – словно оглушительный взрыв прогремел, и Амур пошел. Льдины, подошедшие с верховий, напирали, наползали друг на друга, дыбились в беспорядке. И лед под их напором трещал, бабахал, искрясь под ярким весенним солнцем, – будто пушечная пальба разносилась над городом.

Про Хабаровск в шутку говорили: «Три горы, две дыры, одна заводская труба на восемьдесят тысяч портфелей». Город и впрямь расположен на трех довольно крутых холмах, между которыми протекали (по крайней мере, тогда) две мелководные грязные речушки – Чердымовка и Плюснинка. Промышленности не было почти никакой. Но все бюрократические ведомства сосредоточились в этом краевом центре.

«С 19 числа он пополнился еще двумя бюрократами (правда, не в настоящем, но в будущем, безусловно, мы ими будем)», – с юмором писала я маме.

Поместили нас с Клавой в гостиницу на главной улице. Это было двух— или трехэтажное здание и, насколько мне помнится, лучшее в городе, за исключением крайисполкомовского. Однако и здесь царили «особые дальневосточные условия»: встаешь утром – нечем умыться, вода не идет; начинаешь мыться в ванной – гаснет свет. Причем гаснет всюду, кроме коридоров – как раз там, где меньше всего нужен, он горит. Хабаровская электростанция работала отвратительно, и в городе часто не бывало света. К счастью, издательство и типография были подключены к особой линии – той же, что и больницы, театр и ОГПУ.

В гостинице, кроме проблем со светом, бывали перебои с кипятком, и утром приходилось пить чай в кафе, а вечером со своими кружками идти к знакомым на квартиру. В те годы – 1931–1932 – в Хабаровске, как и по всей стране, были большие трудности со снабжением. Сначала в магазинах еще можно было купить красную икру и рыбные консервы, главным образом, из лосося. Мы ими в основном и питались – вкусно и недорого. Даже в Москву икру посылали – запаяли в банку сразу восемь кило и отправили с оказией родным. Потом и это все исчезло – прилавки окончательно опустели.

Хлеб продавался по карточкам. Приходилось довольствоваться обедами и ужинами в столовой, к которой нас прикрепили.

Но я уверяла маму в письме:

«В общем, здесь совсем не так плохо, как кажется, сидя в Москве. Там уж черт знает что кажется. Ты, наверное, нет-нет да и вздохнешь, а то и поплачешь, верно ведь?»

Сердобольная мама присылала с оказией «посылочки», которые на поверку оказывались такими тяжелыми, что мы с Клавой еле их тащили. При виде такого обилия вкусных вещей мы прыгали от радости, хлопали в ладоши и торопились устроить званый чай, чтобы порадовать лакомствами друзей.

Работа в издательстве мне понравилась сразу, хотя иногда приходилось сидеть с восьми утра до десяти вечера и без выходных. Я писала:

«Представляю, мамочка, каким ты переполняешься ужасом при мысли о дочке, из которой все соки выматывает работа. Ничего, мамочка, это не страшно. Я останусь такой же, на моих костях останется все же достаточно мяса и жира. Ты себе представить не можешь, как увлекает работа. Ведь здесь она такая разнообразная. Сейчас основная работа – это выпуск учебников. Мне приходится возиться с корейской литературой, с учебниками. Смотришь в корейскую книгу и, как говорится, видишь там фигу. Но мне и не приходится заглядывать особенно вовнутрь, на это есть технический редактор-кореец, который почти совсем не понимает по-русски. Приходится разговаривать с ним при помощи мимики и жестикуляции. Иногда удачно получается.

Веду всю организационную работу по издательской части корейского сектора, являясь как бы заведующим. Кроме того, на мне лежит плановая работа по русской издательской части. Я в роли плановика – разве это не смешно! (…) Одним словом, я и Клавдия сделались серьезными, деловыми людьми. Настоящие ответственные работники!!!(…)

Здесь выпустила две книги с моими обложками, которые всем очень понравились, говорят: “Москва чувствуется”», – хвалилась я.

Но работа и самостоятельная жизнь действительно прибавляли ответственности. Я сама ощущала, что меняюсь:

«Я переродилась, честное слово, лень из меня испарилась. Я теперь все сама делаю, сама стираю себе кофточки, носки, платья и т. д., глажу. (…) Можешь быть уверена, что, когда я приеду домой, я буду мастерицей насчет хозяйственных дел. Между прочим, я все это делаю без особо большого труда и без неумения. Все как-то само собой получается.

Теперь работаю в типографии, на выпуске изданий. Целый день ношусь по цехам, спорю с типографской администрацией. Работа очень живая, развивающая организационные способности. Научилась ругаться, спорить. Неплохо получается. (Спорю, конечно, очень деликатно, не употребляю неприличных слов!)

Я довольна, что выбралась из Москвы. Там бы я совсем скисла. А здесь я живу! Необыкновенная работоспособность и желание заниматься. (…) Так что, когда я приеду, ты, возможно, не узнаешь свою дочку».

Полученную зарплату я не тратила целиком на себя, а пересылала маме. Правда, довольно часто просила прикупить мне юбку, кофточку или валенки на зиму – на Дальнем Востоке ничего не было.

Несмотря на трудности, в молодежной компании жилось весело. В свободное время играли в волейбол, ходили на Амур купаться, бывали и в местном театре (хотя актерскую игру я оценила в письме как любительскую). Очень сдружилась с Клавой Шалимовой, с которой не расставалась. Нас называли «Бобчинским и Добчинским» и шутили, что мы всегда говорим во множественном числе: «мы ходили», «мы видели», «мы ели» и т. д.

Появились у меня и новые знакомые.

В тот период на Дальнем Востоке проживало много китайцев. В основном это были выходцы из провинции Шаньдун. Часто можно было услышать, как на ломаном русском языке они говорили: «Моя из Чифу [27] приехал». Многие из них еще в царское время приезжали в Россию пароходом в поисках лучшей жизни или переходили пешком границу и оседали в Дальневосточном крае. В большинстве своем это были люди неграмотные или малограмотные, но очень трудолюбивые. Они работали на золотых приисках, на угольных копях, на лесозаготовках, в порту, на железной дороге. Это была огромная трудовая армия, насчитывавшая полмиллиона человек, которые пополнили ряды тамошнего рабочего класса. Помимо того среди китайцев было много огородников, ухитрявшихся в этих местах с суровым климатом выращивать прекрасные овощи. Были и искусные портные, и сапожники. Некоторые, как и в Москве, держали прачечные, пользовавшиеся заслуженной славой. Словом, эти люди, у которых были золотые руки, все находили себе применение и без работы, без куска хлеба – вернее сказать, без чашки риса – не сидели.

Но были, конечно, и другого типа китайцы с авантюристическими или мафиозными наклонностями, например, провозившие контрабанду через границу. В Хабаровске и Владивостоке за счет такого нелегального бизнеса можно было из-под полы купить кое-какие заграничные товары, ну скажем, чесучу, китайский шелк, капроновые чулки-«паутинку» – большую редкость по тем временам.

В пригороде Хабаровска существовала сельскохозяйственная артель, носившая название «Парижская коммуна» [28] . Членами ее были в основном китайцы. Умелые огородники, они снабжали весь город овощами. Артель слыла очень богатой. Но к тому времени, когда я оказалась в Хабаровске, овощей уже не было в продаже. Почему так получилось – не знаю. И вообще относительно дальнейшей судьбы этой сельхозартели мне тоже ничего не известно. Вероятнее всего, она прекратила свое существование, когда после закрытия границы в начале 30-х годов всех проживавших на Дальнем Востоке китайцев и корейцев насильно депортировали в Среднюю Азию и Казахстан.