Чтение онлайн

В таком бодром и счастливом настроении, не без грусти, отправились мы в обратный путь.

По настоянию Агнес мы предполагали совершить его в два приема. Она объяснила, что так для нее будет менее утомительно. Но это явно была лишь отговорка. Агнес могла целый день сидеть за рулем и оставалась бодра, как молодая лошадка. Ей просто хотелось как можно дольше растянуть отдых отца. Поэтому мы поедем через Прованс и остановимся на ночлег где-нибудь в Авиньоне или Тарасконе, как получится.

— Там тоже есть что посмотреть, — оживленно говорила Агнес. — Времени у нас достаточно, и мы можем делать что нашей душе угодно.

Это тоже было новое в ней. Как правило, она тщательно все рассчитывала и планировала наперед. Такая беззаботность свидетельствовала, что эти дни и ее привели в необычное состояние.

Когда мы прибыли в Авиньон, отец сказал, что, пожалуй, стоит переночевать здесь. Однако сначала мы пошли осматривать город и окрестности.

К обеду мы пришли к гостинице, которую приметили еще из машины. Но мы сделали небольшой крюк, чтобы я мог купить открытку для Аннамари в магазинчике, мимо которого мы уже проходили, гуляя по городу. Против этого магазинчика с сувенирами и открытками находилось кафе. На его террасе толпились туристы, которые несколько часов назад вылезли из автобуса, а позже я издали видел, как они, точно стадо овец, бродили за гидом по папскому дворцу.

Вдруг один из туристов вскочил со стула и бросился через дорогу к моему отцу, который следом за мной и Агнес направлялся в магазин. Это был маленький толстяк, очень смуглый и черноволосый.

— Эччеленца! Эччеленца! — вопил он.

Подбежав к отцу, он разразился целым потоком слов по-итальянски, из чего я понял, что когда-то он был в услужении у моего отца. Он возбужденно тараторил о своей радости после стольких лет вновь увидеть «эччеленца», о счастливой случайности, о своей жене, которая — вот жалость! — как раз отправилась за покупками, о своем деле, которое так хорошо идет, что они подумывают перестроить и расширить его, и о том, как они благодарны «эччеленца».

Услышав его вопли, я обернулся и остановился посмотреть забавный спектакль: маленький, толстенький человечек с истинно итальянским пылом жестикулировал, глядя на отца снизу вверх, точно мопсик, который, лая и виляя хвостом, бросается на борзую и пытается вовлечь ее в игру.

Но когда я взглянул на отца, сцена уже не показалась мне забавной.

Его лицо вдруг скрылось под маской с прорезями для глаз. И в глазах, и во всем его облике чувствовался решительный отпор, явное недовольство и даже враждебность. Плотно сжатые губы не сложились в формально любезную улыбку, ничего ему не стоящую, а ведь обычно он раздавал эти улыбки, точно мелкую монету.

В чем отец достиг подлинного совершенства, так это в умении в абсолютно корректной и любезной форме отделываться от назойливых людей. Мне часто приходилось это наблюдать, и я всегда восхищался его искусством. Даже речи не могло быть о хоть малейшей невежливости, не говоря уже о явной неприязни. Мило и дружелюбно улыбаясь, он ставил их на место или вовсе выпроваживал. Поэтому я был изумлен, видя, что отец ведет себя явно недостойно, да еще по отношению к человеку, который когда-то у него служил. С подобными людьми он всегда был особенно дружелюбен и благожелателен. А тут поставил беднягу в такое жалкое положение.

Но, может быть, этот человек был им в свое время уволен при неблаговидных обстоятельствах, за воровство например. Нет, вряд ли. Зачем бы он после этого так радостно бросился к отцу.

Вся сцена продолжалась не больше минуты. Потом взгляд толстяка упал на меня. Он, видно, хотел что-то спросить у отца, но отец вдруг схватил его под руку и повлек за собой. Теперь заговорил он, и я видел, что он улыбается. Его поведение изменилось так разительно и так мгновенно, что я засомневался: может, я вообразил себе невесть что и принял за враждебность естественное недоумение.

Человечек, впрочем, ничего не заметил. Он все так же снизу вверх смотрел на отца, и лицо его лучилось восторгом.

Может, я и не придал бы значения этому эпизоду, но тут Агнес просунула руку мне под локоть и потащила меня в магазин, нетерпеливо приговаривая:

— Ну что ты уставился? Тебе же надо еще купить открытку.

Я посмотрел на нее, удивленный ее тоном, и заметил, что она очень взволнованна. В чем дело? Мне даже показалось, что в ее глазах мелькнул испуг. Но это было и вовсе невероятно. Не могла же она испугаться маленького, добродушного человечка.

Через витрину я видел, как он, энергично жестикулируя, разговаривает с отцом. Чуть погодя отец с приветливой улыбкой пожал ему руку. Неужели я все придумал? Я украдкой взглянул на Агнес, но по ее лицу не сумел ничего прочесть.

Я выбрал открытку и надписал ее, но мое прекрасное настроение было испорчено. Отец меня разочаровал. Было, во всяком случае, ясно, что он увлек человечка в сторону, чтобы не дать ему подойти ко мне. Что, тот был слишком низкого происхождения и недостоин разговаривать со мной? А может, он знал меня еще маленьким ребенком? Тут меня осенило: это же был вечный страх отца, как бы я не вспомнил что-нибудь такое, что меня расстроит. Я разозлился. Хотя в глубине души не был убежден в правильности своей догадки.

В этот момент отец вошел в магазин. Они с Агнес поставили свои подписи на открытке, и мы пошли на почту. Потом отец сказал:

— Ну, мы все осмотрели, поедем дальше.

Я удивился:

— Мы же собирались здесь переночевать?

Но Агнес быстро вмешалась:

— Еще рано. Мы еще успеем засветло проехать большой кусок пути.

И мы поехали. В Лион, где и заночевали. Агнес вела машину быстро, молча. Отец тоже почти не разговаривал. У меня было странное чувство — мы словно спасались бегством. Но от кого? От чего? Теплое душевное настроение, владевшее нами, исчезло, не оставив следа.

Почему? Почему? Что же все-таки случилось? Отец снова был мне чужим. Даже более чужим, чем раньше. С горечью спрашивал я себя, неужели между взрослыми и их детьми лежит непреодолимая пропасть? Должна же быть причина, почему многие из знакомых мне мальчиков живут в разладе с родителями. Почему они иной раз просто враждуют с ними. Неужели родители не в состоянии понять собственных детей? Неужели они не знают — хотя когда-то наверняка переживали то же самое, — как много дети подчас замечают, сколько раздумывают и ломают головы над жизнью своих родителей?

Я с грустью думал, что взрослые, возможно, и друг друга-то плохо понимают, и невольно сравнивал своего отца с отцом Луиджи. Тот, если встретит кого-то, непременно потом подробнейшим образом доложит и объяснит все жене и детям. В доме у Луиджи не могло быть и речи о взаимной враждебности или скрытности, потому что у всех у них что на уме, то и на языке: они даже невинные маленькие секреты друг от друга по большей части не способны хранить. Я всем своим существом чувствовал, что у отца и Агнес есть от меня тайна, притом отнюдь не невинная. Возможно, я и раньше что-то такое подозревал, только не сознавал этого. Маленький человечек был итальянец, но, похоже, дело тут было не только во мне и в моем здоровье. Точнее сказать, у меня было ощущение, что в этом случае отец руководствовался чем-то иным, а не обычной заботой обо мне.