Чтение онлайн

Всегда молитвенно вспоминаю Вас и благодарю за дружеское расположение.

С пасхальным лобзанием и приветствием

Ваш прот. Мень

 Дата неизвестна

Дорогой отец А.

Второе письмо о «левых католиках». Остается мне сказать об епископе Ги Риобе и священнике С. Галилеа. Оба — мои собратья в нашем «монашеском» объединении. Пора объяснить, в каком смысле наше объединение — монашеское, а также, — каким образом возникло «левое» вдохновение от отшельника о. де Фуко, который, может быть, никогда в жизни не встретил «левого католика». Завоевав северную Африку в конце прошлого столетия, Франция могла еще казаться орудием христианского просвещения. О. Фуко всецело служил французской колонизации. Он посвятил много времени должности военного священника, был и военным советником. Умер он страстотерпцем, но отнюдь не мучеником. Так как он сторожил крепость, построенную как убежище для местного населения, и эта пустая крепость служила военным складом, совершенно естественно, чтобы туземцы, сторонники Германии, на него напали, хоть и напрасно убили. Но о. Фуко решительно выступил против рабства (или, скорей, хотел выступить), которое французские власти одобряли и скрепляли, чтоб завоевать симпатии туземных князей. Со своим поразительным пророческим даром он писал своему духовному отцу, что через пятьдесят лет Франция потеряет свои владения, если так будет продолжать действовать. Что и точно исполнилось. Но его духовный отец, священник знаменитого Парижского прихода «Ля Мадлен», счел, что не дело священника выступать в социальных вопросах. Тут хороший пример, как иногда послушание, или, точней, неуважение со стороны духовного отца вводит в грех. Как заметил наш собрат — Ж. Ф. Сикс, чего только не написал бы Л. Блуа по этому вопросу, если о. Ф. его пригласил бы к себе! Но о Л. Блуа о. Ф. и не слыхал.

О. Ф. — прообраз и вдохновитель разных течений. Присвоить судьбу «малых сих» можно в монашеском образе жизни: это есть Младшие Братья и Сестры. Можно остаться и в миру: существуют и такие объединения братьев и сестер, состоящих или нет в браке. Так как для братьев, живущих в миру, любовь к ближнему воплощается главным образом на «профессиональной» почве, существует и объединение белого духовенства, в котором я состою, вместе с Ги Риобе, Сек. Галилеа и Ж. — Ф. Сиксом. Наше «братство» теоретически открыто и для женатых священников, униатских или некатоликов, но на самом деле — мы все безбрачны. Поэтому вначале мы естественно шли по монашеской линии. Но мои собратья, которые сильно ощущают свою сращенность со своей епархией, чужды монашескому духу. Увы, у нас в России нет епархий, и поэтому я себя считаю «монахом в миру», в чем я, может быть, и не прав.

Все наши проблемы, включая социальные и профессиональные, мы обсуждаем «соборно», в братстве и с духовным отцом. Сразу после шестидневной войны Младшие Братья уволили брата, живущего в Старом городе (не знаю, насколько он соглашался или просился). Послали двух новых, которые, впрочем, не вынесли раздвоения между арабами и евреями. Если снова откроется арабское братство, то это будет в далеком селе, а не в Иерусалиме. Существуют «братства» Младших Сестер и в еврейской, и в арабской части, но они не ладят между собою, в чем я вижу полный провал в их призвании. Бог с ними; я избегаю встречаться с ними. Но и решение самовластного настоятеля не решило бы вопроса.

Интересный вопрос, впрочем, чисто теоретический: какая в нашем объединении высшая инстанция: настоятель (ле респонсабль) или соборное мнение братства? Отец Войом [74] , который создал и Младших Братиев, и наше объединение, и много других, считает, что это настоятель. Отец Риобе, который был наш общий настоятель, считает, что это общее решение братства.

Будучи географически и «профессионально» одинок, я не числюсь в (местном) братстве. Когда я общаюсь с братьями, я немало страдаю от того, что не могу общаться с их латинской религиозностью. Во время одного съезда о. Риобе, уже епископ, это почувствовал и мне открыл свое сердце. С тех пор я его посещаю, когда могу.

Прошлой осенью о. Риобе опубликовал что–то вроде автобиографии под видом бесед с православным профессором Оливье Клеманом. Книга пользуется огромным успехом, хотя чувствуется, что о. Клеман на другом диапазоне (православно–богословском) и не касается тех вопросов, которые я поднял. Да и сам Риобе, хотя говорит о своем «обращении», но это — обращение к Богу любви. Его социальная деятельность сама собою вытекает из него.

О. Риобе — родом из тихого городка Анже. И семья была старомодна, тем более, что мать работала, а его воспитала бабушка.

Оба брата стали священниками. Старший брат — сейчас ректор Католического Университета города Анже.

Дата неизвестна

Дорогой Отче!

Долго не отвечал Вам, так как хотел прочесть Ваши оба письма. Картина, нарисованная Вами, заставляет задуматься о многом. Хотя Вы и говорите, что все эти вопросы «не в Вашей компетенции», однако изложили их весьма интересно и обстоятельно. Естественно, что моя компетенция здесь куда более слабая и наши церковные проблемы довольно далеки от описываемых Вами ситуаций. Однако — христианство едино, и как бы ни были удалены друг от друга его ветви, это не может оправдать равнодушия. Конечно, я мог бы выслушать Вас с молчаливым интересом и вниманием; но думаю, что Вы не для этого только писали. Итак, придется ответить Вам несколькими соображениями человека, стоящего, так сказать, «вне игры». Отвечу, как всегда, по вашим же пунктам.

1. Первый эпизод можно было бы рассматривать юмористически, если бы он не был симптомом тревожных процессов. То, что на этих прекрасных девочек напали с таким ожесточением, показывает, что, по–видимому, многие французы утратили вкус к обсуждению мнений и терпимости. Не знаю, с каких позиций на них ополчились. С позиций сексуальной революции? Ах, какая это старая вещь! Почитаешь Апулея или кого–нибудь из эллинистических и римских писателей — и видишь, что «ничего нет нового под солнцем». Хочу верить, что это увлечение пройдет, как проходит все в нашем меняющемся мире. Даже у животных пол как–то регулируется, а если человек хочет идти против своей природы, это у него долго не протянется. Никак не пойму, как может эта проблема быть связана с «нищетой» и прочим. Хотя да! Ведь есть энциклика «Хумани вите» [75] . У нас нет на этот счет определенного церковного мнения, хотя все согласны, что аборт — преступление. Что же касается «регуляции рождаемости», то здесь мнения расходятся. Наверно, на Западе все это связывают с демографическим взрывом. Но боюсь, что проблема эта не биологическая, а социальная. Если бы люди захотели, они могли бы прокормить еще одно такое человечество на одни лишь средства, идущие на вооружение и пр. Из Ваших заметок вижу также, что девочек ругали за мещанство и желание следовать по пути старозаветных родителей. Вообще я хорошо понимаю психологию западных аутсайдеров из молодежи. Их бунт естественен, хотя вряд ли плодотворен. У нас это уже было — сто лет назад, когда толпы студентов бросали университеты и шли «в народ» (их потом сами же крестьяне вывозили на лошадях, как ненужный балласт — обескураженных и несчастных). Ведь не только жертвенность, и труд и знания входят в служение человечеству. То, что молодежи претит «Буржуазная культура», — вполне понятно. Человек в глубине своей всегда недоволен, и это — залог его поисков. Но негативизм, или, как у нас говорили в XIX веке, «нигилизм» есть безответственная негативность, обреченная на бесплодие. И я уверен, что здоровое будущее любой страны связано не с наркоманами, хиппи и фокусниками, а с такими вот девочками, в которых больше настоящей человечности, чем с их обличителями. Не дай Бог, если христиане этих стран не поймут этого простого и естественного факта. А что их назвали «политиками» — это дешевый трюк и недозволенный прием. Ничего серьезного в этом не вижу.

2. В сущности, мы должны радоваться, что для верующих социальные проблемы стали дороги. Однажды я где–то услыхал афоризм: «Когда ты голоден — это биологическая проблема, когда голоден человек рядом с тобой — это уже проблема нравственная». Но здесь есть и определенная опасность подмены веры — этикой, духовного — социальным. У нас такую подмену попытался осуществить Толстой и в результате — ушел от христианства. Простите за общеизвестные истины: вера без дел мертва, но и одними делами не спасается никакая плоть. Если христианский журнал, или общество, или орден всецело уходят во внешнюю деятельность, они теряют право на существование как христианские. Стремление к справедливости присуще всем честным людям: будь они мусульмане или неверующие. Проблема наиболее целесообразных и гуманных устройств — научно–этическая проблема. Этика же, хотя по существу и коренится в вере, но вера ею не исчерпывается. Этика — это удобренная земля, на которой вырастают цветы духа. Если вместо цветов (и плодов) мы будем любоваться одной лишь почвой, вряд ли нас сочтут разумными. Если Всемирный Совет Церквей будет заниматься только проблемами голода и пр., то его с успехом заменит Юнеско или Красный крест. В действительности сегодня как никогда актуальны слова «не хлебом единым жив человек». Хлеб нужен, даже в молитве Господней о нем сказано, но что было бы, если бы мы всю ее свели к прошению о хлебе, как один из героев Ибсена?.. Концепция ненасилия, благородным представителем которой был М. Л. Кинг, мне знакома; развивали ее разные искренние христиане. И опять–таки Толстой ее проповедовал. Но, хотя в ней есть много симпатичного, абсолютизировать ее нельзя. Своих оппонентов я всегда спрашивал: что же были должны делать народы России, когда на них напали нацисты? Сидеть сложа руки и говорить о ненасилии? Нет, даже ценные идеи, когда их доводят до абсурда, становятся опасными. Совершенно согласен с Вами и относительно Лат. Америки. Я как–то читал у Камары [76] , что у них от всяких нестроений погибает больше народа, чем от борьбы за справедливость. Но опять–таки рискованно было бы абсолютизировать их опыт. Легко понять чувства Р. Шютца [77] , о которых он говорит в предсоборном листке. Но меня радует, что их девиз не исключил и «созерцания». То, что они в Тэзе пытаются сочетать духовность с практической деятельностью, быть может, и придаст им подлинно христианскую силу. В истории христианства призыв к «благотворительности» никогда не утихал (он лежал в основе соц.[иального] учения св. Отцов, как это хорошо показал в свое время И. Зейпель [78] ), но теперь стало ясно, что «творить благо» одной лишь филантропией — мало, нужны перемены структур и систем. Опять–таки социальное и экономическое встает здесь в виде этического и, следовательно, нуждается в чисто духовном коррективе. Господь говорил: «Вы познаете истину и истина сделает вас свободными». Я уверен, что Он не разумел под этим пассивное ожидание готовой свободы. Это подобно тому, как дар земли обетованной должен был быть завоеван (борьба Иакова с ангелом, Иисус Навин). Важно только, чтобы борьба не выродилась, как это случилось во времена крестоносцев. Для нас секулярная эгалитарность никогда не может стать целью, а в лучшем случае — средством. Уже очень давно Платон показал, как крики греческих левых (вроде нынешних маоистов) приводили лишь к еще более тяжелым временам.

3. Очень интересно все то, что вы пишете о еп. Риобе и о. С. Галилеа. Когда я читал биографию о. Ш. Фуко, я ощутил, как сильно тяготение человека, живущего в благополучии, — к трудностям, испытаниям, к тому, чтобы разделить страдания других. У нас не было нужды искусственно искать трудностей. Помню, во время войны как много было проявлено душевного, жертвенного, доброго, человечного и героического у людей, которые в мирные годы ничем особым не отличались. Моя мама даже говорит, что это было счастливое время, трудное, мучительное, тревожное, но счастливое благодаря нравственному и духовному подъему людей. Сейчас, когда в связи с тридцатилетием конца войны идет множество фильмов об этом времени, я видел, как сдержанные и далекие от аффектации люди плачут, плачут не только от печали за убитых и страдавших, но от волнения, вспоминая о том порыве, который вдохновлял (конечно, как и всюду, люди бывали разные, но поражало именно хорошее и высокое). Поэтому–то люди и смутно тяготеют к трудной жизни. Как писал наш поэт, «а он, мятежный, — просит бури». В силу всего этого я и понимаю мотивы действий «левых католиков». Но опять–таки повторю, что если борьба, которую они проповедуют, останется только внешней, она может дать обратные результаты. Она не должна вытеснять борьбы с грехом, с собственной духовной немощью и слепотой, с удаленностью от Бога. Да и наивность здесь едва ли уместна, а я ее часто ощущаю в «социальных христианах». Простите за многословие. Мне бы Вас слушать, а не рассуждать. Еще раз повторю, что получил лишь «Reading guide» 4, Раули и археологический журнал. За все еще и еще раз спасибо бесконечное. «Reading guide» интересует меня как опыт популярного комментария Ветх. Завета. Это тема — моя кровная. А об Иерусалимской Библии — не думайте, я полагал, что она недорогая. Меня просто интересуют разные переводы. Ведь в своей работе о пророках я должен был давать цитацию в собственных слабых попытках переводов. Вообще же — подождите посылать, пока не получу остального. А то — Вы трудитесь, а эффект слабый, как видите. Почта сейчас большая, многое может и затеряться. Обнимаю Вас и благодарю Бога за наше молитвенное и духовное единение.

Ваш

5 мая [1975 г. ]

ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!

Дорогой отче, поздравляю Вас с восточной Пасхой. Дай нам Бог дожить (впрочем — если и не доживем — это все равно будет) до общей Пасхи. Это письмо пишу в дополнение к предыдущему. Начиная c Лазаревой субботы, почти каждый день был в храме и за стол не садился. Но, перечитав Ваше письмо от 23/III, заметил, что не ответил на Ваше замечание о Соловьеве по существу. И сейчас, приехав от вечерни, решил набросать пару слов по этому вопросу. Собственно — не только о нем (Соловьеве), сколько о всей религиозной мысли, выросшей на русской почве. Эта тема для меня близка, т. к. я очень многим обязан этой традиции (впрочем, весьма далекой от узкой «традиционности»).

Спешу высказаться кратко, т. к. завтра и послезавтра — снова служба. Но не знаю — сумею ли написать сжато.

Я уже говорил Вам, что для меня восточная традиция религиозной мысли дорога не только в субъективно–автобиографическом плане. Я нашел в ней не «теоретизирование», а осмысление живого опыта веры. Этим наша рел.[игиозная] фил.[ософия] генетически связана с патристикой (особенно греческой). Ведь Юстин и Ориген, Афанасий и Василий Великий, Григорий Нисский и Гр. Назианзин были не просто философами и теологами, но и людьми молитвы, подвижниками, исповедниками. Впервые на эту связь теологии и жизни указали два антипода — Чаадаев и Киреевский. Первый высоко ставил практическое осуществление христианства (беря за образец несколько идеализированные западные устои), а второй — указал на необходимость идти по стопам Отцов, чтобы философия и богословие вырастали из бытийственной почвы мистики (понимаемой в здоровом ее аспекте, без уклонов). У обоих было желание оградить христианскую мысль от «идеологизации», привести ее в непосредственное единение с духовным опытом. Вл. Соловьев стал их наследником, соединив принципы обоих в одном лице. Разумеется, у него были и уклонения и ошибки (неизбежные в поисках). Но наиболее драгоценна у него мысль о том, что «отвлеченные» начала не могут сами по себе быть достаточными. Наука, философия, практика социальных действий, теология и мистика, взятые в отдельности и в «отвлечении», неизбежно приведут к извращениям (ложь — ведь это «часть истины», выдаваемая за полноту). Я не понял, о каком трактате Вы говорите, когда отмечаете, что там нет «ни одного слова о Христе». В его «Духовных основах жизни», «Чтениях о богочеловечестве» и «Трех разговорах» — мысль подлинно христоцентрична. Он, правда, не избежал «субъективности» в своей софилогии, которая была навеяна западной теософией. Но не это делает его христианским мыслителем, а стремление возвести «веру отцов» на новую ступень осмысления. Он наметил пути христианского интегрализма (в хорошем смысле слова) и тем самым оказался предшественником многих новых течений в христианстве. Жаль, что опыт его временами бывал замутнен оккультными стихиями. Но в основе своей он — вполне здравый. Сверив Вашу ссылку, я понял сейчас, что Вы имели в виду Флоренского. Это фигура очень противоречивая и спорная. У него действительно формально нет главы о Христе и вообще Евангелие отходит на задний план в сравнении с Церковью. Печать декадентства, эстетства, двусмысленности лежит на этой его книге, которая, правда, была написана очень молодым человеком (ему тогда было 24 года). Но при всех своих недостатках книга имеет много плюсов. Она написана с большим мастерством, богата материалами и идеями. В ней прекрасно показана роль опыта в христианской мысли. Ее причудливый язык играл роль посредника между Церковью и интеллигенцией. У нас сейчас большой интерес к нему (даже в светской печати). Правда, интерес несколько поверхностный. Его отношение к католичеству обнаруживает неожиданно слабое знание и понимание. Его софиология вызывала сильную реакцию еще до революции. Но все же он шел по пути Соловьева, пытаясь создать нечто интегральное. Его субъективизм есть признак экзистенциальности, которой у него куда больше, чем у формальных экзистенциалистов. Другой уклон был у Бердяева. Но его огромная заслуга в постановке проблемы свободы, и не теоретически, а — жизненно. У отца С. Булгакова тоже были следы декадентства (как дань эпохе), но духовно он жил в Церкви, несравненно больше, чем Флоренский, Бердяев и др. То, что он был замечательным пастырем, молитвенником и экуменистом, делает его наследие очень важным для нас. Его христ. социальные идеи (выраженные в дореволюционное время) имеют огромное значение и не потеряли актуальности. Многое из того, что он тогда писал, излагает те вопросы, которые подняты сейчас левыми и радикальными католич. и протест. богословами (и многое выразил лучше, тоньше, убежденнее). Наиболее свободны от «субъективизма» Лосский, Франк и Е. Трубецкой. Я верю, что их труды еще будут изучаться и из них почерпнут немало ценного для сегодняшнего дня. Все они были проникнуты мыслью о важности для христианства творчества, активности, соотнесенности со всеми человеческими проблемами. Их книги очень личные и пережитые: это как бы дневники души под оболочкой богословия и философии. Это свидетельства. И тут же образуется мост между опытом и мыслью. Между верой и жизнью. Задолго до Тейяра Бердяев и Франк говорили о ценности материи и мира в глазах христианина. Чтение их книг прямо–таки дает какое–то просветление: это внутреннее событие, а не только усвоение информации. Поэтому мне все эти люди и их труды так близки. Если Вам не попадалась книга о. Александра Ельчанинова «Записи» — очень был бы рад узнать, что Вы прочли ее теперь. В ней удивительно соединены религ. филос. традиция, идущая от Соловьева и др., с подлинно духовной жизнью.