Чтение онлайн

– Какой стеснительный, милый мальчуган, – приговаривала женщина, глядя на дрожащего от голода Яна и наливая ему молока. – Чем же его угостить, чтоб этот бес ничего не отобрал? В чулане, что ли, Тёму запереть?

– Бедный мальчик, – закивала Ирина. – Забитый совсем. Когда Яну было девять лет, он стал свидетелем смерти родителей. Отец сгорел заживо, а мать успели увезти в больницу, где она почти сразу скончалась. Тёму первого нашли и вывели из горящего здания, он рвался обратно в квартиру, видимо, за братом. Яна нашли чуть позже. Мой отец говорил, Янчик после этого был, словно парализованный. Месяц не разговаривал. Представляешь, он стоял и смотрел на папино горящее тело. Не визжал, не пытался спастись, а лишь стоял и смотрел. И ведь на всю жизнь такая травма, бедный…

– Бедняжки, какие же они бедняжки… И жалости у жизни совсем нет. А жестокости ни конца, ни края…

– Ни конца, ни края, – подтвердила Ирина и достала две чашки для молока. Взгляд Кассандры остановился на темноволосой девочке в буром вельветовом платье. Она пряталась под столом и собирала с пола клубы пыли, после чего бережно складывала в карманы, будто ценный артефакт.

– Это и есть твоя сводная сестра? – уточнила Кассандра. Прямо спросить подругу она решилась только на третий день после переезда.

– Да, – печально обронила Ира. – Джоанна – дочка… её дочка. Год назад бедняжке поставили аутизм. Интеллект, сказали, запредельный, но на контакт не идёт. Раньше она и так еле говорила, а с тех пор, как уехала её мать, сестрёнка ни слова не проронит, теперь ещё и ходит под себя.

Когда Джоанна выползла из-под стола, Ирина подошла к ней, села рядом и погладила по блестящим полуночно-чёрным волосам. Девочка, точно злая собачонка, зарычала на руку и кусила Ирину ладонь, да так сильно, что у бедной сестры потекла кровь. Ира заверещала, схватилась за ноющую кисть и помчалась в ванную.

– Вот же сучка! – взорвалась Кассандра и топнула ногой. – Ира тебе, как сестра родная, последние силы тратит, страдает, а ну извинись.

– Сучка! – повторила Джоанна на ломаном русском и зашипела на Кассандру. Девочку оставили в покое до ужина, и она вернулась к строительству крепости из собранных клубом пыли. Ян Кравченко с интересом выглянул из-за дивана, Джоанна улыбнулась ему бледной полупрозрачной улыбкой и притихла насовсем, не издавая ни звука до конца вечера. Ян радостно выдохнул; можно было снова любоваться ею без ущерба для здоровья. Хотя из всех людей ему только Джо и улыбалась, зато Джо улыбалась только ему одному, и для Яна это было прелестнее всего. Безусловно, из-за красоты Джоанне Иоланте прощалось многое. Её белое, круглое, лунное лицо почти всегда выражало печальное равнодушие. Чистейшая фарфоровая кожа украшена вспышками алого румянца на обеих щеках. Джо Клеменс была куклой: очаровательной, безжизненной, от которой не оторвать глаз, но говорить с которой было порой попросту глупо и незачем, а порой боязно. То, что удавалось Джоанне лучше всего, было к тому же её любимым занятием – она прелестно, трогательно и загадочно молчала. А точнее, не говорила по-русски. Английский язык в счёт никто не брал: на своём родном, новокельтском, Джоанна могла болтать бесконечно, и никто не возражал. Сам по себе язык был мелодичным, интонации – чересчур прыгающими, очень странными и будто наигранными, речь – беглой, сбивчивой и совершенно непривычной русскому уху. Акцента кокни, который так нравился Яну с Тёмой, искоренить не удалось, хоть Ирина Дивановская и прилагала титанические усилия, чтобы помочь сводной сестре «звучать прилично». Произношение девочки почему-то волновало Иру больше остального, как будто Клеменс должны были со дня на день отвезти на Крафтс Дог Шоу и одним из требований к конкурсантам было наличие чистейшего британского произношения, которое в особенности шло её белоснежной аристократической коже и тёмным локонам.

Вторая вещь, о которой хлопотала Дивановская, – Джоаннин внешний вид. Именно для того ребёнка, которому это меньше всего нужно, Ира днём и ночью мастерила самые изысканные наряды: она шила платья, вязала джемперы и шарфы, перешивала свои старые шёлковые блузы и корсеты, укорачивала и строчила на швейной машинке ситцевые юбки, ставила заплатки на перчатки. Джоанна благодарна не была; как и обыкновенно, она не возражала, но одного несопротивления Ирине было мало. Она требовала восторженных криков и объятий любящей, доброй сестры, а получала крайне формальную и сухую реакцию отстранённого человека, который всеми силами стремился показать, что Ира Дивановская ему чужая.

Другой проблемой был старший из близнецов – Тёма Кравченко. Этот сорванец буквально питался кровью Ирины, и никакое другое блюдо его не устраивало. Чего он только не выделывал, лишь бы избавиться от её опеки: бил посуду, сдирал обои в гостиной, запугивал младшего брата, поджигал мусорки во дворе, дрался с девочками (с мальчиками воевать у него не хватало смелости), а когда Ира привыкла и к этому, в одиннадцать лет начал пить и курить. Но самым чудовищным недостатком его было то, что этот непослушный мальчишка был чертовски талантлив. В свои десять-одиннадцать лет он наизусть знал всего Пушкина и Лермонтова, исполнял на фортепиано рапсодии Листа и обладал такой гениальной мимикой, что актёрская игра его едва ли уступала Ильинскому или Чаплину. И Ире с Кассандрой впоследствии пришлось сменить гнев на равнодушие, закрыть глаза на Тёмины проделки; пусть паренёк выпускает пар время от времени, главное, чтобы не забрасывал музыкальную школу и театр.

С Яном, младшеньким, почти не было хлопот: он старался жить как можно незаметнее и требовал настолько мало внимания и ухода, что его можно было кормить раз в два дня и не мешать ему читать книги, и мальчик был совершенно счастлив. Одежду он зашивал себе сам, позднее сам научился готовить, сам ходил в магазин за продуктами и стал любимейшим из детей. Ира души в нём не чаяла. Однако была у Яна одна черта характера, которая впоследствии осложнила жизнь и ему, и Ире, – излишняя, почти что гротескная ведомость. Когда Ян ввиду этой черты зависел от Ирины, никаких трудностей не возникало; но в десять лет мальчик уже навсегда и всерьёз влюбился в Джоанну Клеменс, а будучи зависимым от неё, мог порой и ослушаться опекуншу.

Начиная с пятого класса близнецы Кравченко стали учиться в гимназии с обилием предметов социально-гуманитарного цикла, куда их сумела пристроить Ира после долгих месяцев отказов и конфликтов с администрацией. С одноклассниками никто из близнецов не дружил и даже не разговаривал, зато на кружках продлённого дня Тёма познакомился с мальчиком и девочкой, что учились на класс старше: Сашей и Оленькой.

Оленька Суббота была милейшим созданием, по происхождению еврейкой, по красоте – русской, по уму – женщиной. Её отец, Андрей Васильевич Вишневский (а Оля носила фамилию матери), был человеком богатым, солидным и крайне влиятельным, но до смешного заурядным. Помимо успешного бизнеса ему было нечем хвастаться. О принципах, нравственных ориентирах и жизненной позиции он впервые прочёл в иудейской брошюрке, которую ему чуть не насильно всунули возле метро три года тому назад. Вишневский расценил это как знак свыше и ударился в иудаизм, затянув с собой супругу и дочь. Были приобретены меноры, кипа и священные книги, что привело в восторг родственников-одесситов и испугало непослушную Оленьку Субботу. Теперь с дочерью Андрея Вишневского могли водиться лишь избранные – то есть те, кто ему понравится. И Саша, пожалуй, был пока единственным парнем, в дружеском общении с которым Оле не было отказано.

Саша Чипиров, её одноклассник и друг детства, был славным мальчиком, слишком правильным ввиду здравой набожности, строгим к себе, но с друзьями мягким и участливым. Помимо танцев и истории древнего мира он увлекался вязанием крючком. Улыбался он широко и приятно, но всегда только ртом и никогда – глазами. Его мать, Василиса Яковлевна, была больна раком, и мальчик старался радовать её, как мог и пока мог, вешая над её больничной койкой вязаные кашпо с крокусами. Изо дня в день он спрашивал, что ещё ему сделать, чтобы мама чаще улыбалась, на что мудрая Василиса Яковлевна хрестоматийно отвечала: «Помогай людям вокруг, Сашенька. А мне Господь поможет». Поэтому юный Саша ушёл с головой в волонтёрскую деятельность и дал маме клятву, что с шестнадцати лет станет донором крови.

Эти двое – Саша и Оля – были друзьями настоящими, с семи лет они были партнёрами по бальным танцам, и Тёма впервые заметил их в школьном актовом зале, когда друзья исполняли ча-ча-ча на День матери. Рыжий повеса присоединился к уютной компании, и начались бесконечные походы в гости, прогулки после школьных занятий, общие шутки и секреты. Так что к одиннадцати годам лучшими друзьями Тёмы были не только книги, но целых два человека.

Сначала Тёма решил, что надеяться на взаимность со стороны Оленьки бесполезно – с таким благоговейным трепетом её друг Саша смотрел на Субботу во время репетиций, что Тёма не посмел омрачать этот взгляд идеей соперничества. Две недели он страдал от иллюзии влюблённости, а в начале третьей спросил Сашу прямо, насколько серьёзно ему нравится Оля Суббота, точнее сказать, насколько сильнее Тёминого он в неё влюблён. Но Саша Чипиров развеял миф однозначным ответом:

– Ты что! Мы друзья. Как же Оленька может мне нравиться? – скромно засмеялся он. – А если бы и нравилась… Оля – иудейка. Я православный христианин. Понимаешь?

– Ну и славно! – обрадовался Тёма, сумевший сохранить и дружбу, и влюблённость. Через месяц, правда, с Оленьки Субботы он переключился на одноклассниц. Тайно вздыхать о подруге было приятнее, особенно когда чувства его подкреплялись ревностью.

После нескольких свиданий с девочками из параллельных классов Тёма вспомнил, что сызмальства был очарован одной замечательной девочкой, с которой ходил в подготовительную группу детского сада. Её звали Маргарита Иматрова, и Тёма влюбился в неё сначала за карие глаза и светло-рыжие волосы, а затем он узнал, что ещё Рита Иматрова ходит на балет и наделена божественной пластичностью прирождённой балерины, и потерял голову окончательно. Вспомнил он о ней неслучайно. Саша с Олей позвали Тёму на отчётный концерт в Дом творчества. После них сразу выступала балетная труппа. Там Тёма Кравченко и заметил свой предмет воздыхания. Он узнал Риту Иматрову именно по её грации и манере держаться. Её волосы из рыжих превратились в медово-русые, глаза-огоньки спрятались за хитрым вздёрнутым носом с горбинкой, скулы заострились, так что прежнюю Риту было не узнать. И только тонкие руки, пляшущие в непрекращающемся монологе юношеской спеси, да привычка ходить пританцовывая, точно плывя по земле, едва касаясь её кончиками пальцев, выдавали в ней ту самую Риту Иматрову, которую ни с кем не спутаешь даже спустя десять, тридцать и семьдесят лет.