Из тупика
Шрифт:
Самокин повернулся к своим матросам:
– Пошли, ребята. Найдем командиров...
Командирами этого нумерного полка, которого больше не существовало, были сплошь эсеры и анархисты... Хорошенький "хвост" они перетащили сейчас на сторону врага. Надо разобраться с ними!
Пять матросов, обливаясь потом, катили пулемет по лесной тропинке. Было жарко в лесу, по верху - где-то вдали - шел пожар, и глаза слезились от дыма. Самокин шагал, слушал птичий гай и присматривался. Деревни на севере раскиданы "камницей": не в две линии вдоль дороги, а каждый хозяин строит себе дом, где хочется ему, оттого-то и глядят окошки в разные стороны. Избы - в два этажа, и на верх каждой ведет бревенчатый скат, словно в гараж; по этому скату вечерами ходят с пастьбы на второй этаж коровы и телки. А меж раскиданных домов - тропинки, и такие путаные, что сам черт ногу сломает. Живут на севере по старинке...
– Вот они!
– сказал Самокин.
– Ставь здесь...
Матросы поставили пулемет, продернули ленту. Залегли.
Широкие лопухи росли вокруг дома. Самокин вынул маузер и дрызнул по окошку. Стекла - дзинь! Понесло наружу хороводом пьяных голосов, покатились ругань и звон стаканчиков. Пировали.
– Выходи!
– приказал Самокин.
– Кончай балаган...
Выдергивая гранаты, стреляя наотмашь вокруг себя, на крыльцо выбегало пьяное воинство.
– Огонь!
– крикнул Самокин, и всех командиров положили тут же, на крыльце...
У одного на губе еще долго курилась цигарка. Подошел петя-петушок, золотистый, и, захлопав крыльями над свежими трупами, запел гордо и важно:
– Ку-ка-ре-куууу...
Самокин сунул маузер в кобуру. Встали от пулемета матросы, отряхивая широченные клеши. По витым тропкам сходились мужики, посматривали на флотских косо.
– Эй!
– позвал их Самокин.
– А где взвод, что у вас стоял?
– Стоял, стоял, да надоело... Ушел!
– Куда ушел?
– На англичанку позарился. Там лучше... Опять же курево! У вас, большаков, ни хрена нетути...
Когда выбирались на опушку леса, пуля из обреза, вжикнув, срезала сочную ветку. Матрос быстро развернул пулемет, чтобы прочесать очередью вдоль ненавистных окошек "камницы".
– Отставить, - велел Самокин.
– Мы уходим. Но мы еще сюда вернемся. Это не враги, это - дураки. Вот пускай они поживут с англичанами, тогда увидишь, как тебе хлеб да соль на подносе с расшитым полотенчиком вынесут. Да еще поклонятся: прими, мол!
Самокин оказался прав: отбунтовав сколько можно против Советской власти, северный мужик скоро уже начал точить топор на интервентов. Очевидно, такие парадоксы истории закономерны: надо было пройти через горнило интервенции, чтобы лотом ждать прихода Красной Армии, как ждут манны небесной.
Глава двенадцатая
Женька Вальронд открыл глаза, и его сразу затрясло от лютого холода. Он лежал в воде, а кто-то тащил его за ноги через кочки. Мичман задрал голову и увидел над собой круглую лунищу, блеск ковша Медведицы и лицо Павлухина.
– Стой, - сказал он.
– Я жив...
– А мертвых и не таскали, - ответил ему Павлухин.
Мичман сел, разглядев перед собою обкатанные морем камни; ершилась под ветром вода Сухого моря, вдали чернел Мудьюг, уже чужой для него и далекий. И он опять упал на спину.
– Что со мною?
– спросил безжизненно.
– Ничего, - ответил Павлухин.
– Это бывает... контузия! Я тебя, мичман, всего общупал. Ты, слава богу, без дырок...
– Нет, - ответил Вальронд, - я умираю...
– Пройдет, - утешил его Павлухин.
– Я и правда умираю... У меня все болит.
– Все отбито, потому и болит. Шваркнуло нас прилично. Это с аэроплана. Ты бы видел, какой у тебя глаз...
Только сейчас Вальронд заметил, что ночной небосвод просвечивает над ним вполовину - второй глаз (правый, прицельный) затек в крови от удара.
– Спасибо каучуку, - продолжал Павлухин.
– Если бы не каучук, то прицел так бы и въехал тебе в глаз... Ослеп бы!
Вальронд долго лежал молча, а болотные кочки под его телом медленно, словно губка, выжимали из себя воду, и мичмана опять затрясло от холода. Знобило.
– Как ты меня через пролив перекинул?
– Дотянул... доску нашел.
– Спасибо, - сказал Вальронд.
– Ты слышишь, что я говорю?
– Слышу... Мы люди свои, к чему благодарить?
– Англичане прошли?
– спросил он снова.
– Уже в Архангельске.
– А как же... фарватер?
Павлухин ничего не ответил. Потом сказал:
– Евгений Максимович, как хошь, а подыхать здесь смыслу нету. Вставай, и - поволокемся.
– Куда? Ты знаешь, куда нам идти?
– Да ничего я не знаю. Вот только штаны у тебя, мичман, ни для города, ни для дачи. Белые да грязные. В кровище твоей... Ведь нас заберут сразу, как увидят... За штаны твои и заберут!
– Их можно снять, - рассудил Вальронд, отстегивая клапан.
– Так что же ты? Совсем без штанов пойдешь? Совсем худо... Иди уж так, в этих. А коли деревня какая встретится - попросим.
– Так тебе и дали, только попроси!
– А не дадут - с тына скрадем. Нам терять уже нечего...
На рассвете, бредя вдоль топкого берега, выбрались к Корабельному устью, - начиналась дельта Северной Двины, и были уже видны рабочие пригороды. Там запани, лесопилки, рушатся там в воду накаты сахарных бревен. Немного обсушились после ночи; обкусанные комарами, потащились далее.
Было чудесное утро. В заплесках тихо и сонно ворочалась сытая рыба. Шелестели камыши. И вдруг за островами выросли знакомые трубы и мачты. Пять труб - все с дымом: кочегары шуровали...
– Смотри, смотри, мичман... "Аскольд"!
Да, это был "Аскольд". Он прошел совсем рядом, направляясь в Архангельск, и английская речь долетела с его высокого мостика, и под гафелем колыхался флаг Британии...
– Фасон держат, - скрипнул зубами Павлухин.
– Будто в очко наш крейсер выиграли...
Вальронд - словно онемел. Долгим взглядом проводил "Аскольд", пока он не скрылся в зеленых излучинах дельты.
– Этого, - сказал, - я им никогда не прошу... Идем!
Теперь он перестал говорить о смерти. Оживал.
Одинокий рыбак сидел в баркасе, ловил рыбу удочкой на Кузнечихе. Павлухин пристал к нему как банный лист:
– Слышь, дед, махнемся штанами! Белые - на твои... а?
Старый рыбак с подозрением глядел на двух людей, вылезших, словно лешие, из кустов. Штаны у старика были из полосатой нанки - самые простецкие штаны, все в пятнах дегтя.