Чтение онлайн

Коридор салона кончается тупиком, и в нем - узкая дверь, на которой медная табличка, очень броская:

СТОЙ - НЕ ВХОДИ!

Иванов-6 смело толкает эту дверь. Ему, командиру крейсера, морскому министру да еще его императорскому величеству сюда входить можно. Здесь святая святых корабля: шифровальная служба. И навстречу каперангу встает тощий, но крепкий кондуктор{1}, с остро закрученными кверху усами. В руке его (жилистой, как у мужика-хлебороба) изящный японский веер. Он сначала неуверенно подносит его к лицу: фук-фук-фук. Мол, не оскорбит это вас? Нет, Иванов-6 на такие пустяки не обращает внимания, и тогда шифровальщик машет веером - ловко, словно опытная киотская гейша. По телу кондуктора, несмотря на ранний час, струями сползает острый, едучий пот.

– Время получения: три - двадцать. Время: четыре - восемь, докладывает он, - закончил расшифровку. Не осмелился будить вас, ибо ничего спешного не обнаружил.

– Садитесь, Самокин.
– И сам каперанг плотно усаживается в плетеную индийскую качалку под опахалом электроспанкера. Читает: "...существуют ли на крейсере большевистские антивоенные настроения, и если да, то просим..." - Спичку!

– Милости прошу.
– И кондуктор чиркает спичкой. Иванов-6 сует шифровку острым углом в огонек. Бумага корчится в руке, быстро сгорая, и пепел брошен в раковину.

– Здесь же, слава богу, не Кронштадт, - говорит командир "Аскольда", пуская воду из крана, и вода сразу уносит пепел в морское небытие под корабельное днище.
– Здесь люди воюют! Они устали - так, я согласен. Но воюют не за страх, а за совесть... А ваше мнение, Самокин?

Веер вдруг замирает в руке ковдуктора.

– Россия, ваше высокоблагородие, - отвечает Самокин, подумав, - страна военная...

И тут начинают реветь над палубой горны, соловьями-разбойниками разливаются дудки боцманматов: "Вставать! Койки вязать! На молитву товсь!" Первые матюги косяком влетают в иллюминатор секретной каюты ранняя обедня уже началась.

Иванов-6 подцепляет ногой свалившийся шлепанец.

– Это не ответ на мой вопрос, Самокин. Это скорее ответ военного человека...

– Военному человеку!
– подхватывает Самокин, и командир "Аскольда", усмехнувшись, оставляет кондуктора в его секретном отшельничестве.

Этот немолодой шифровальщик, живущий по соседству с салоном (полуофицер, полуматрос), казалось, не подлежал карам уставным, а только небесным: случись "Аскольду" гибель, и Самокин, обняв свинцовые книги кодов, должен с ними тонуть и тонуть, пока не коснется фунта. И - ляжет, вместе с книгами, мертвый.

Таков закон! Потому-то надо уважать человека, который каждую минуту готов к трудной и добровольной смерти на глубине. На той самой глубине, куда из года в год уносится пепел его секретных шифровок.

* * *

Борзыми гонялись по палубам и трапам фельдфебели-боцманматы Михальцов, Ищенко, Маруськин, Скок.

– Вставай!
– орали.
– Уже "Мокку" несут!

Из люков кубриков, откуда душно парило человеческим потом, неслось в ответ обратное:

– А, мак-размяк, опять эта какава... А кады же чай?

– Доплавались! Скоро душегубы кофию нам будут заваривать!

– Тише лайся, собака! Труха сверху сыпет...

В жилую палубу уже спускался боцман Власий Труш - грудь колесом (от денег, накопленных еще с Владивостока, которые он всегда под форменкой носит).

– Я вот тебе покажу "труха сыпет"!
– с ходу накинулся он на Шурку Перстнева.
– Ты у меня сам трухой гадить станешь... А ну, покажь койку свою! Как связал?

Тугой сверток койки (а внутри ее жесткий матрас из пробки) пролетел над палубой - хлоп!
– прямо в грудь Труша, на которой тысчонки полторы уже собралось. Власий - мужик крепкий: даже не крякнул, и койка матроса, прыгая, мячиком отскочила прочь.

– Слушай, Шурка, - миролюбиво сказал Труш, - здесь тебе не Кронштадт, чтобы пижонство свое показывать. Здесь тебе Палестина самая настоящая.
– И, сказав так, Труш перекрестил свои сбережения.
– Слава те, хосподи, помолился он, - сподобились у святых мест побывать. Вот изжарю тебя, закончил он безо всякого перехода, - на солнышке, Шурка... И очень просто!

Погребной мастер Бешенцов был баптистом особого склада: его так долго тиранили за отклонение от веры - и отец Антоний и сами верующие, - что он стал буйным и злобным. Бешенцов никого не убивал, согласно заветам своей веры, но исправно подавал из погреба снаряды, чтобы другие убивали...

– Когда будешь жарить, - сказал он Трушу с лютостью, - не забудь с боку на бок его поворачивать. Чтобы он хрустел потом, язва князя Кропоткина!

– А ты, божия слезка, не капай тут, - оскорбился Шурка.

– Подбери койку, - велел ему Власйй Труш.

Подбирать койку, когда накал остыл, было стыдновато. Но пришлось уступить силе и власти.

Пожилой Захаров сказал Шурке:

– Эх ты... ключ от сундука с клопами! Уж коли кидаешься, так надо так шмякнуть, чтобы труха одна осталась...

Перстнев, покраснев, зализывал свою буйную гордость:

– Господин боцман, да ведь злоба берет... Ну скажи на милость. Нас будят в пять. Французов - в шесть. Англичане, их в семь подымают. Неужто так надо, чтобы одних только русских, словно собак с цепи, среди ночи срывали?

– Поднял коечку?
– спросил Труш.
– Вот и молодец ты у меня, Шурка... А служить бы тебе прямо на мериканском флоте. Там когда захотят, тогда и пролупятся. И сразу в бар, к девочкам!

По трапу - тра-та-та-та - Павлухин.

– Боцман! Новый матрос тебя шукает, Ряполов.

Матросы пулями летают по крутизне трапов, словно опереточные бесы, в дыму и в грохоте. Но тут случилось такое, чего уже давненько даже от пьяных не видели на "Аскольде": новый матрос, боясь крутизны, лез в кубрик не грудью вперед, а - задом...

От такого подлого нахальства стало тихо. Только поскрипывали спущенные на цепях для завтрака обеденные столы.

– Корова!
– заорали все разом.
– Назад! Вниз! Пулей! И новый матрос брякнулся к ногам боцмана.

– Собери свои мослы, - сказал Труш.
– Раскидался тут...

– Матрош второй штатьи штрафной Ряполов..:

– А за что - штрафной?
– навострился боцман.

– Жа политику поштрадал...

– Ну, пойдем, "штрадалец".
– И Труш крепко взял его за ухо.

Вся палуба комендоров так и осела в дружном хохоте:

– Ай да штрадалец! Повели голубя... Теперь ему до конца службы из гальюна не выбраться!

Отправив Ряполова в писарскую, боцман столкнулся с Быстроковским и, сделав преданнейшее лицо, пожаловался: