Чтение онлайн

— Да, — сквозь смех отвечает Алекс. — Да, теперь верю. Это действительно в его духе!

Они снова смеются, но уже почти без сил.

— Нет, Сенча! Это здорово! Это самая прекрасная разводка на секс, о которой я слышал!

— Какая разводка?!

— Подожди, — Яков перестает смеяться, но все еще весело глядит на меня. — Ты что, серьезно думаешь, что два разнополых человека могут спокойно жить в одной комнате?

— Да я не думаю! Мы уже в ней живем!

Ответом мне — новая смеховая истерика. И откуда в них столько энергии?.. В какой-то момент они более-менее успокаиваются и снова встречаются глазами.

— Ну, главное мы все-таки выяснили! — говорит Яков. — С Гохой все в порядке! А вот с тобой, Сенча… — и они снова смеются.

Мне страшно обидно за Штерна, у которого явно ничего не в порядке — с этим его отшельничеством, с этой его тайной, но явно неразделенной любовью, с этим его неприятием самого себя как красивого человека. И при этом мне очень не нравится то, что подразумевают эти два долбоеба под словом «в порядке».

— Слушайте, ну нельзя же так! Нельзя судить о человеке по самим себе!

— Да ты-то что вообще в этом понимаешь?

— Это я-то ничего не понимаю?!

Дальше начинается уже обычная пьяная свара на тему того, кто и нас более искушен в половом вопросе — как у нас уже неоднократно бывало с Яковом. На этот раз, правда, спор идет не обо мне, а об отсутствующем персонаже, но дела это не меняет. От полового детерминизма и роли гормон в принятии решений мы довольно быстро переходим к свободе воли. Тут я начинаю не к месту цитировать Дунса Скота и даже коварно привожу в нужном мне аспекте Августина, после чего Яков не выдерживает и уже в голос орет:

— Говно твой блаженный Августин! Говно, слышишь! Уж он-то точно тут ничего не понимал!

— Это Августин-то ничего не понимал?! — ору я, совершенно забыв, что в личной жизни гиппонский епископ как раз придерживался позиции Якова.

При мне, как известно, нельзя говорить гадости про средневековых философов, потому что я перестаю себя контролировать. На поднятый нами шум стекается еще больше зрителей. Они набиваются в тесную кухню, чуть ли не делают ставки, подбадривают — кто Якова, кто меня. В образовавшейся вокруг нас толпе я внезапно замечаю пронзительную синеву штерновых глаз. Он уже порядком пьян, при этом совершенно сияет и, кажется, страшно увлечен нашим спором. Я замечаю у него в руках какую-то подозрительно мелкую трубку, которая тут же идет дальше по рукам.

— Давай, Сенча, вжарь этим технарям! — кричит он мне, выпуская из ноздрей клубы дыма, из-за чего становится похожим на дракона.

Приходят вестники мира и сообщают, что Гарик, наконец-то дождался всех своих музыкантов, народ распаковывает инструменты. Таким образом, у нас еще целых пять минут, в течение которых мы можем базарить, а потом надо идти в комнату.

Штерн протягивает руку к моей стопке, облизывает ее края, и уже сам вопит на Якова с Алексом:

— Изверги! Вы мне чем тут ребенка травите?!

— Сам-то в курсе, что ты сейчас курил? — кричу ему я.

Тут раздается несколько громких хлопков в ладоши. Народ смолкает и начинает пробираться в комнату. В этот момент проникновенным шепотом мне на ухо сообщается:

— Кажется, но я в этом не уверен, это был гашиш. Единственно, в чем я точно уверен, это то что обстановка для его потребления была самая, что ни на есть ненадлежащая. И все из-за ваших с Яковом воплей…

Яков взирает на меня с видом торжествующего победителя. Он думает, что виснущий на моем плече Штерн в нашем с ним споре что-то доказывает. Я показываю на них с Алексом пальцем, и сообщаю Штерну:

— Они ничего не понимают в сказочных чудовищах…

— Да, — кивком соглашается он. — Откуда им знать, что бывает, когда два единорога охотятся друг на друга… Пойдем-ка, дружище Сенч, слушать Гарика. Иначе зачем мы сюда пришли?

Все первое отделение мы сидим бок о бок, прижавшись спиной к стене и поджав ноги, чтобы дать место сидящим и лежащим перед нами. В перерыве у нас даже нет возможности выбраться, и нам передают стакан сока с водкой, из которого мы пьем по очереди. Во втором отделении, когда с акустикой выступает Стивен, и народу становится еще больше, Штерн откровенно заваливает голову мне на плечо и чуть ли не спит, уткнувшись носом в мою шею. Я внимательно слушаю Стивена и пытаюсь представить, как звучали бы эти стихи, произнесенные штерновым голосом. И странное дело, теперь, когда я знаю, кто истинный автор, тексты уже не кажутся мне дурацкими. А уж наивно-оптимистичными они мне не кажутся вовсе. Это как детские сказки с нарочито счастливым концом, когда ты ясно понимаешь, что на самом-то деле — в реальной жизни — никакие крапивные рубашки никого не спасут и никакая мама к Серой Шейке не прилетит. В какой-то момент я начинаю откровенно рыдать, прекрасно понимая, что теперь я мало чем отличаюсь от стивовых поклонниц.

— Ну, что за соленую слякоть ты тут разводишь, — недовольно ворчит самоустранившийся автор, слизывая со своих губ мои слезы. И я понимаю, что не могу ему объяснить, отчего я плачу. И что растрогал меня вовсе не Стив, которого я как раз никогда не ценил.

Утром я просыпаюсь с головой полной опилок и мозгами всмятку. Подташнивает, дико хочется пить, но сил встать с кровати я в себе почти не наблюдаю.

— Ты знаешь, который час? — доносится до меня из противоположного угла комнаты.

Судя по голосу, ему также хреново, как и мне. Но — ура! ура! — мы все-таки перешли на «ты». Я весьма смутно помню нашу дорогу домой. Помню, я почему-то предложил ему идти пешком, а он почему-то согласился. Помню, шли в обнимку. Штерн почти лежал на моем плече, а мне пришлось обхватить его за талию, но кто кого вел и кто кому в результате помогал идти, этого я уже не помню. Помню, что он рассказывал мне про Бездну и Тошноту. Не помню, что. Я в лицах пересказывал ему «Историю моих бедствий» Абеляра. Не помню, зачем. Еще помню, как он остановился, привалившись к какому-то гранитному парапету над какой-то рекой, и мы с ним курили одну сигарету на двоих. Что за парапет, и что за река, вспомнить тоже не получается, потому что, помню, покурив, он решительно сказал, что с него хватит, и стал ловить машину. За каких-нибудь десять минут, которые опять-таки он поспал у меня на плече, мы доехали до дома. И мне тогда показалось, что было бы совершенно естественно заснуть нам с ним на одной кровати, все так же в обнимку, как шли и ехали. Но кроватей было две… К тому же, войдя в комнату, хозяин мой как-то резко вдруг помрачнел, и судя по той обвиняющей интонации, с которой он только что задал мне этот свой вопрос, за ночь мрачный настрой у него только усилился.

— Сенч… ты помнишь, что сегодня понедельник?

Хороший вопрос…

— Ты на работу собираешься или нет?

Я, только что с ужасом представлявший себе перспективу простого перемещения тела в вертикальное положение, впадаю от этого вопроса в состояние экзистенциального выбора.

— Ты б еще, быть иль не быть, спросил…

— Понятно…

Я слышу, как он на ощупь, не поднимаясь с кровати, шарит рукой по столу, что-то роняет, тихо ругается. Потом я слышу характерное вяканье, которое обычно издают мобильники, когда набираешь на них чей-то номер. Далее до моего слуха доносится следующее — все хриплым голосом и сквозь нескрываемую головную боль:

— Н-да… Да, я… Думаю, что похмелье… Не знаю… Ну, скажите, что отравление… Сейчас?… Здесь, у меня дома… Вид?… — раздается скрип пружин, похоже, он перегибается с кровати, — Вид сносный…. Да…. Да, я знаю…. Да, виноват…. Мужчинам вообще нельзя доверять, Лиса.

Я слышу, как он разъединяется.

— Что это было, док? — спрашиваю я. Когда до меня, наконец, доходит смысл последней фразы.

— Меня назвали безответственным кретином. Зато ты теперь — с полной ответственностью — можешь не идти на работу. И не спрашивай, откуда у меня ее номер телефона.