Чтение онлайн

Впрочем, можно избрать и такой метод: дикая работа — сумасшедшее расслабление. По принципу: «Он до смерти работает, до полусмерти пьет». Этим уравнением (а ведь это, в сущности говоря, именно уравнение) Потапов, к счастью, не мог воспользоваться. Таков уж был его организм: он никудышно переносил алкоголь. Опохмеляясь, только пьянел, а вовсе не приводил себя в нормальное состояние, о чем любят рассказывать застольные поверья.

По всему этому Потапов пил редко. Как и многие мужчины (или, по крайней мере, как некоторые), он любил выпить. Но куда больше любил он свою работу, любил вообще работать…

В реальном его бытии происходило следующее: он просто должен был следить за своей МВМ и вовремя смазывать ее отдыхом, то есть относиться к ней как к живому существу, а не как, действительно, к электронно-вычислительной машине.

Собственно, отношения между личностью Потапова и его МВМ (если только их можно было разделить) трудно было назвать эксплуатацией. Тут происходило скорее взаимное, хотя и довольно жесткое сотрудничество. Конечно, МВМ тратила свою творческую энергию. Но и личности Потапова было нелегко. Она должна была постоянно держать высокий потенциал волевого усилия. Без этого МВМ черта с два заработает!

Сейчас, отобедав и поспав, то есть отдохнув вроде бы хорошо, он по некоторым признакам понял, что МВМ на сегодня подустала и до завтра не восстановится. В частности, он не услышал в себе мощного волевого импульса, которым обычно запускал МВМ. Потапов не испугался, не расстроился — многое в его отношениях с МВМ делалось, естественно, на рефлекторном уровне. МВМ сама и моментально просчитала приемлемый для всех выход. Потапов постоял секунду на террасе, подумал: что-то я не писал давно. Он вернулся в дом, взял ручку и бумагу и часа за два с половиной набросал нечто вроде статьи, а может, докладной записки, где излагал новые принципы использования «Носа», собственно, еще не существующего «Нового Носа».

Это была как раз та самая полутворческая работа, возможная сейчас для МВМ. Все продумано, он идет по уже известному пути, лишь расчищая кое-какие закоулки точной мыслью, которая как раз и появляется во время размещения всего хозяйства на бумаге.

По ходу дела придумались еще две идейки служебного характера: «Нос» можно было бы использовать в криминалистике (скажем, для определения, присутствует запах подозреваемого в данном помещении или нет) и в геологии, поскольку известно, что над всяким месторождением висит некое диффузное облако, то есть облако испарившихся из месторождения атомов, конечно, невероятной разреженности. Однако для «Нового Носа» (соответствующим образом оборудованного) и этого запаха может оказаться достаточно. Все же Потапова куда больше привлекали две первые идеи — «Нос» медицинский и «Нос» космический. Это было здорово, это была настоящая теория… Ну а практических применений можно было бы насочинять хоть сто штук. Скажем, «Нос» мог бы определять с какой угодно точностью степень готовности борща, запросто дегустировать чан, вина и так далее. Но стоит ли палить из пушек по воробьям?

В своей «докладной статье» он лишь указал на некий практически бесконечный ряд применений. Затем Потапов отложил ручку и полчасика посидел, утопая в покое, глядя на вечереющий день, на усталые после работы деревья и траву, на вовсе не усталых воробьев, разыгрывающих свои драмы непосредственно на ближайшей к террасе яблоне. Потом он еще раз перечитал статью, остался ею доволен и, сказав себе, что на сегодня хватит, стал просто сидеть, гоняя комаров и ожидая Севу.

Да, он был доволен собой — состояние для человеческой души не самое, конечно, достойное. Однако и без него нельзя — согласитесь! С этим вечным неудовлетворением долго не вытянешь: ну чего в самом деле стараться-то, когда без конца бьешься как рыба об лед, а успех на нуле!

Нет, законное довольство собой — вещь необходимая и положительная. Потапов же был доволен собой вполне законно. И счастливый рабочий день по-иному освещал в нем все… Мама. Он не виделся с нею почти месяц. Но звонит регулярно, знает, что она здорова. Знает, что днями они уезжают с отцом в Крым на целое лето. Есть на свете такое чудесное место — Рабочий Уголок. И там живет его бывшая нянька, тетя Феня. Пусть я редко их видел, а вот провожу обязательно, выберу время!

Он представил, как идет под руку с мамой вдоль железнодорожного состава… Отец же в это время будет шагать впереди, сердито и нервно оглядываясь. Такая уж у него натура: вечно он беспокоится, как бы не опоздать. Придет, сядет на место и еще долго будет отходить после своей сердитости.

И с Танечкой у меня все наладится… Да, наладится вот! Хотя и знал, что не наладится до конца, что быть ему приходящим отцом и долгие-долгие годы смотреть в Танины внимательные и обиженные глаза. А в чем та обида, она и сама не знает.

Ничего, придет срок, я ей все… Нет, ничего он ей и никогда не расскажет. Потому что мать — это мать. И надо стать хуже самого последнего подлеца, чтобы произнести против нее хотя бы одно слово. Ладно, Танька, проживем, проживем, вот увидишь… Верно, Танюль?

Не хотелось ему сегодня думать только об Олеге. И он стал думать о другом. О чистом. Он стал думать про Валю. Эти мысли прежде, два или три дня назад, вызвали бы у него, наверное, досаду и обиду… Но сегодня все так удачно было у него, в спокойной своей душе Потапов чувствовал только грусть. И даже более: в самой глубине ему не верилось, что все вдруг так прекратится между ними, что все уже прекратилось. Что-то еще должно произойти.

Неожиданно Потапов догадался: да ведь я должен написать ей письмо! Он взял листки со своей статьей. Там внизу, как он помнил, оставался один чистый. И это тоже было как бы удачей, как бы везением — раз он остался, этот листок.

Долго Потапов размышлял, как же ему написать самое первое слово: «дорогая», «милая»? И хотелось и как-то было боязно выводить их на бумаге… Каждый ведь так начал бы.

Ну и что — каждый? Вот и хорошо! И написал: «Здравствуй, милая Валя!» Ему понравилось, как она выглядит на бумаге, эта первая строчка. И особенно нравилось слово «Валя». Оказалось, ему доставляет острое удовольствие писать это имя. Потапов улыбнулся и вздохнул, не заметив ни того ни другого. И дальше стал ровными и быстрыми строчками заполнять свой «счастливый» лист. Он никогда не был хорошим сочинителем писем, ни тем более стилистом. И не замечал, что у него по три раза на двух строках попадается слово «был», и однокоренные стоят рядом, и с запятыми не все в порядке. Но и Валя, наверное, тоже ничего такого не заметит. Не в том ведь дело-то!

Потапов сумел написать и о даче, и о Тане, и о работе своей… Эх, он подумал, а о Танюле-то она разве что-нибудь знает? И приписал сверху: «Это моя дочка».

Потом, когда на листе уже мало оставалось места, он понял, что не сказал самого главного — о своей любви. Но чувствуя свою какую-то излишнюю огромность и неуклюжесть перед такими хрупкими словами да и свою полную неумелость, он лишь приписал: «Целую. Жду от тебя письма».

Бегло просмотрел написанное, не решаясь сказать себе, доволен он или недоволен. Знал только: он сделал то, что хотел. Затем сложил листок тем же аккуратным манером, каким складывал особо важные бумаги для отправки в инстанции, и пошел на почту.

Идти было далеко, километра два. Потапов шел и радовался. В пиджаке, во внутреннем кармане тихо шебаршилось письмо. Народу ему попадалось совсем мало, а машин и того меньше. Кроны весенних берез в чуть загустевшем вечернем воздухе становились похожи на огромные воздушные шары.

Что, живем, Потапыч? Живем-живем! Чудик, а как же она тебе напишет? Она ж твоего адреса не знает. А мы ей на конверте. Все самым подробным образом: Московская область, такая-то железная дорога, станция такая-то, улица Ломоносова, 26, товарищу Сан Санычу Потапову. И сколько же, по-твоему, письмо будет идти? А сейчас посчитаем. Пять суток туда, день на ответ, пять суток обратно. Итого одиннадцать… ну двенадцать дней.