Чтение онлайн

Собственно говоря, они выходили из двух источников. Первым было всем известное, повседневно слышимое и изучаемое «священное писание», те религиозные книги, которые читались в церквах, о содержании которых священники и монахи каждый день рассказывали «мирянам». Эти туманные мифы и предания, давным-давно облеченные в художественную форму, — арабские у мусульман, древнееврейские в христианском мире — за столетия стали известными всем и каждому. Не было человека, который — на Руси и в Западной Европе — не слыхал бы историй, содержащихся в библии и евангелии: о «первородном грехе», совершенном Адамом и Евой, о «древе познания добра и зла» (стр. 91 ), о «ноевом ковчеге» (стр. 187 ), «соломоновом суде» (стр. 256 ) и о прочем. Слова, будто бы сказанные полулегендарными царями, пророками и учителями еврейской древности, повторялись во всех концах света католическими, лютеранскими, православными патерами, пасторами, «батюшками». Так удивительно ли, если теперь немалое число наших фразеологических словосочетаний находит свое начало в евангелии и библии, относится к так называемым «библеизмам». Мы, совершенно забывая об их происхождении, то и дело употребляем слова и выражения, приписанные составителями церковных книг то тем, то другим упоминаемым в этих книгах лицам.

Долго религиозные книги были едва ли не единственным источником просвещения.

Я сказал: «едва ли не единственным», и выразился так осторожно не зря. Уже очень давно другой великолепно разработанный круг мифов, преданий, литературных произведений, исторических рассказов воздействует на человечество: я говорю обо всем, что относится к так называемой «классической», или «античной», древности. Великие цивилизации Древней Греции и Рима оставили нам богатейшее наследие своих легенд, своей истории, поверий, языческих верований и мифов. Церковь яростно боролась с остатками язычества, поэтому во все века противники ее с особым интересом обращались к сокровищнице античной мудрости. Но и само христианское учение пришло в Европу через посредство греков и римлян, так что самим церковникам приходилось изучать и греческий язык и латынь. А с этими языками в их сознание, помимо воли, врывались гениальные поэмы древних авторов, повествования о подвигах героев Греции и Рима, целый мир со своими притчами, сказками, поговорками, афоризмами — с огромным множеством иносказательных словечек, шуток, то есть с фразеологией всякого рода. И вышло так, что и церковники и их противники несколько столетий подряд переводили эти древние словосочетания на все языки Европы, невольно вдалбливали их в сознание французов и немцев, русских и поляков. Вот каким образом, вероятно, третья часть нашей русской фразеологии, если не больше, оказалась заполненной «сращениями», «единствами» и «сочетаниями» слов, созданными некогда на Балканском и Апеннинском полуостровах. По имени величайшего поэта древности, слепого старца Гомера, гениальные поэмы которого дали нам добрую половину этого запаса образов, мы зовем такие пришедшие из античного мира словосочетания «гомеризмами» даже тогда, когда почерпнуты они у других авторов.

Человек нашел способ одним смелым маневром разрешить трудную задачу, а мы говорим: «Он разрубил гордиев узел», намекая на легендарный поступок Александра Македонского (стр. 77 ). Государственный муж без конца настаивает на необходимости какой-то суровой меры, и нам невольно вспоминается упрямое «Карфаген должен быть разрушен» старика Катона (стр. 128 ). Желая описать неимоверного богача, мы называем его Крезом; предательский подарок для нас всегда «дар данайцев» (стр. 81 ), и тот, кто назовет такую не похожую на плод растения вещь, как нефтяные источники Передней Азии, «яблоком раздора» (стр. 300 ) между империалистами западных стран, поступит правильно: вспомнив одну из легенд Древней Греции (а чаще всего даже и не подозревая, что он вспоминает именно ее), он в двух словах выразит мысль, которая иначе потребовала бы длинного объяснения. Во всех этих и в тысячах других случаев мы прибегаем к помощи гомеризмов, чтобы лучше, изящнее, образнее передать то, о чем думаем.

Библеизмы и гомеризмы не составляют всего запаса фразеологии ни в одной из стран, даже если говорить только о литературном языке; даже если к ним добавить все то, что проникло в язык из народного художественного творчества, из профессиональных языков — словом, «снизу». Ведь существует еще множество источников, где могут зарождаться «крылатые слова», эти счастливые выражения, облетающие весь народ и получающие способность означать не только то, что было в них первоначально вложено говорившим или писавшим, но и многое другое.

Перед лукавым человеком, королем Наваррским Генрихом, стал вопрос: чем пожертвовать — властью или религией? Париж, куда он стремился, готов был признать его, но не желал иметь на троне гугенота: всегда властители Франции были католиками. «Париж стоит обедни!» — пожал плечами Генрих и переменил веру. Эти его слова, скорее остроумные, чем высокодобродетельные, в его устах имели довольно узкое значение. Но они стали известны всему миру, и люди начали применять их ко всем случаям, когда высокие принципы приносятся в жертву выгоде. Человек живет в Америке и продает свои убеждения не за престол, а за доллары; а мы все же говорим: «Он действует по правилу „Париж стоит обедни“». И каждый понимает, чт'o это значит.

Циничная острота «наваррца» стала сращением, приложимым к самым разнообразным жизненным положениям, хотя сначала относилась к одному-единственному из них.

Раздраженный поучениями придворного, другой король Франции на призыв думать об интересах государства высокомерно ответил: «Государство — это я!» С тех пор сказать, что кто-либо живет по правилу «Государство — это я», значит очень точно обрисовать его поведение и взгляды.

Петр Великий сказал: «Вс'yе законы пис'aти, ежели их не исполняти» и «Промедление смерти подобно», и вот уже два с лишним столетия, как эти его слова повторяются то тут, то там по самым различным поводам: они стали фразеологическими сочетаниями нашего языка.

Этот интереснейший процесс превращения обыкновенных точных слов в крылатые продолжается и сейчас. Я уже указывал (стр. 8 ) на историю заглавия одной из статей В. И. Ленина. Можно напомнить десятки и сотни подобных же выражений, впервые созданных в партийной и революционной среде и в царской России и в СССР: «Факты — вещь упрямая», «Догнать и перегнать», «Точка зрения», — мы постоянно и слышим и сами пользуемся этими словосочетаниями, часто даже не помня, когда и как проникли они в наше сознание. Да и немыслимо запомнить это: ведь поступление таких крылатых слов в язык все время продолжается.

И, надо сказать, могучим подателем их, помимо всех уже указанных источников, является живая, современная художественная литература. Вот откуда они тоже вливаются в нашу речь широким неослабевающим потоком. В создании и расширении фразеологической сокровищницы русского языка огромную роль всегда играли и будут играть наши писатели.

Я говорю: «Да ну его! Это же сущая мартышка и очки!» — и вы знаете, что речь идет о человеке, который не умеет пользоваться ценностью, попавшей ему в руки. Вы слышите выражение «Демьянова уха» — вам ясно, что речь идет о навязчивом гостеприимстве. Если вспомнить одного только И. А. Крылова, придется занять страницы и страницы перечислением метких, острых, неизгладимых, как печати, словечек, которые составляют его дар нашему языку: «И, полно, что за счеты», «А вы, друзья, как ни садитесь…», «Кукушка хвалит петуха…», «Лебедь, рак да щука», «Римский огурец»… Им нет конца и края…

А Н. В. Гоголь? «Тридцать тысяч курьеров», «Я за вами — петушком, петушком…», «Селифан и Петрушка», «Дама приятная во всех отношениях», «Брать взятки борзыми щенками», «Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать…» Я мог бы продолжать этот список без предела.

Точно так же и современная наша советская литература постоянно снабжает живой язык новыми фразеологическими материалами: «Ваше слово, товарищ маузер», «К мандатам почтения нету», «Нигде кроме, как в Моссельпроме!», «Что такое хорошо и что такое плохо» В. Маяковского, длинный ряд отдельных выражений из поэм и стихов А. Твардовского, особенно из «Василия Теркина», составляет ее все время растущий вклад. Мы то и дело выхватываем эти сочетания слов из того окружения, в котором они когда-то дошли до нас, меняем их значение, приспосабливаем их к тем обстоятельствам, в которых сами находимся, и поступаем с ними так же, как поступаем с отдельными словами: мы ими говорим. А раз это так, то не может быть и вопроса, как полезно, как необходимо действительно свободно и сознательно владеть всем этим богатством.

Правда, в этой книге вы найдете значительно меньше сращений, рожденных в новейшие времена, чем древних, и это вполне понятно. Современные литературные сращения-образы вы привыкаете узнавать и применять со школьной скамьи: вряд ли кто-либо затруднится сообразить, что означает выражение «кто первый сказал „э“?» или «Слон и Моська», — всем нам близки и понятны и «Ревизор» Гоголя, и чудесные крыловские басни. Иное дело, если где-нибудь, в какой-либо повести или романе, вы наткнетесь на таинственные слова: «Он прикидывался сущей казанской сиротой» — или прочтете в «Евгении Онегине», что Ленский был «возвращен своим пенатам». Без объяснений вы будете долго недоумевать — чем «казанские» сироты отличаются от «горьковских» или «астраханских»; что такое «пенаты» и как можно быть «возвращенным им»? Естественно, что в таких особо затруднительных случаях помощь нужна в первую голову, а случаи эти как раз и связаны прежде всего с древними фразеологическими целыми, особенно с иноязычными и с теми, которые состоят из слов, давно уже не употребляющихся в языке порознь.

Мы постоянно говорим про бездельника, что он «бьет баклуши», про болтуна, что он «точит лясы». Когда-то в языке кустарей, ложкарей и столяров слова эти имели точное, конкретное значение: «баклуши» — куски дерева, из которых вырезали деревянные ложки; «лясы» — то же, что «балясы» — фигурные точеные детали старинных перил.

Но ведь сейчас никто не говорит: «Я купил двести ляс» или «Хорошие липовые баклуши бьют у нас в колхозе». И разгадать значение этих слов — и прямое и переносное — очень трудно.