Избавление
Шрифт:
— Упал? — обмерла Арина.
— Да, наверное, убили, — протянул Костров. — Я только видел, как он взмахнул руками и полетел в проем купола.
— О боже, сколько же наших–то полегло, — упавшим голосом молвила Арина.
Печаль Арины о потерях ознобом прошлась по телу Кострова, но, как-и всякий мужчина, менее подверженный слезливости, он спрятал это чувство и сказал с небрежением в голосе:
— Плачь не плачь, а не вернешь… И слезами горе не смоешь. — И договорил уже раздумчиво: — О живых надо заботиться. Какими их вернуть к мирной жизни…
— Какими? — медленно, через паузу спросила Арина.
— Ничем утешить не могу, — загодя насторожил Костров. — Калек вернется с войны целая армия — раненые, контуженные, обмороженные… Да, последствия войны для человечества обернутся болями, муками, если хотите… Но должен вас и утешить на время, — улыбнулся подполковник, довольный, что и старшина присмирел, и Арина слушает.
Костров чувствовал себя в этот момент окрыленным, и говорилось ему легко. И еще подумал он только сейчас, что война была для него, как, вероятно, для многих людей, не только неимоверной тяжестью, но и нравственным совершенством. Она как бы высветила и проявила то, что было в потемках, в глубинах мозга. Перенеся испытания огневорота, люди выросли в понимании самих себя и окружающего…
Услышав голоса, волною накатившиеся с площади, Костров вгляделся в овально расположенные высокие ступеньки, заполненные людьми, и закричал несдержанно, в порыве волнения, приподнявшись на повозке:
— Пошли, пошли наши! Давай, ребята, смелее на последний, на главный штурм! Ур–р–ра!
Широкими глазами, готовая разрыдаться от счастья, Арина тоже смотрела, как наши штурмуют рейхстаг, и тоже привстала на повозке, чтобы лучше видеть.
Большое полотнище знамени полыхнуло над серой громадой куполообразного верха, над стенами, иссеченными пулями и снарядами, над колоннами, которые казались от копоти обугленными обрубками, — оно, это знамя, видимое окрест на много километров, полыхало, разбрызгивая по ветру кровавые сполохи. "Сколько и вправду жертв, крови стоила нам эта завоеванная победа", — подумалось Кострову. Ничто другое не приходило на ум, только это дорого оплаченное завоевание, которое отныне история будет именовать победой.
Но главный штурм, который ждался и в мыслях и зримо, только начался, и это легко угадывалось по бегущим солдатам, которые отмахивали ступеньку за ступенькой округлой лестницы. И удивительно, что и там, внутри рейхстага, на его верхних ярусах, на крыше, издалека похожей на ребра неведомого громадного скелета, уже сновали наши солдаты, проникшие туда часом раньше главного штурма и сумевшие установить знамя…
* * *
Поутру легла на землю тишина, да так никто и не потревожил ее. Тишина эта была непривычная, несмертная, совсем мирная, оглушающая именно своей устойчивой тихостью и, однако, бередящая взвинченные нервы людей, которые еще не отвыкли от шума войны и не могли поверить в то, что пора унять порыв, требующий воли и силы, — это была тишина, утвержденная жизнь.
"Что же теперь делать? Ти–ши–на… Странно", — пожал плечами Алексей Костров.
Медсанбат был расположен в зеленеющем парке, и поутру Костров, хромая, с палочкой, вышел из парусиновой палатки наружу. Ветер задувал в аллеи серые хрупкие стружки пепла. Битое стекло на площади высверкивало солнце, тысячи солнц.
И будто за одну ночь распустились и зацвели яблони, груши, начали рдеть красные гроздья сирени. На земле пластался мир, и тягучий зов весны влек людей к жизни.
Салютом из трехсот двадцати четырех орудий Москва вещала о взятии Берлина.
Грохот стоял такой, что стены столичных зданий сотрясались, в подоблачной вышине густо лопались ракеты, и тысячи радуг зависали в небе, и окна отражали сполохи многоцветья…
А война еще не кончилась. После падения Берлина очаги ее не везде потухли. Расколотые немецкие войска, откатываясь на юг, пытались хоть на время удержаться в Чехословакии, разрушить и спалить дотла поднявшую восстание Прагу. Восставшие пражане, ядром которых были коммунисты, стойко боролись на баррикадах. Силы были неравные, и Прага нуждалась в поддержке. В ночь на 6 мая радиостанция повстанцев почти беспрерывно передавала: "Просьба города Праги ко всем союзным армиям. На Прагу наступают немцы со всех сторон. Действуют германские танки, артиллерия и пехота. Прага настоятельно нуждается в помощи. Пошлите самолеты, танки и оружие, помогите, помогите, быстро помогите!"
На подмогу пражанам спешили подвижные войска трех советских фронтов, прорывались танковые армии генералов Рыбалко и Лелюшенко. И потребовались буквально считанные дни, чтобы одолеть огромные расстояния по горным теснинам и с ходу предпринять наступление на Злату Прагу, помочь изнемогавшему, надорванному восстанию…
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Перемог военное лихолетье, не сломился и Алешка Шмелев. С осени сорок первого года, угнанный в Германию и задарма купленный на бирже труда, он до самого конца войны батрачил в имении генеральши фрау Хильды. Жестока была эта старая горбоносая, с вобранными губами немка — только и слышалось от нее: "Работайт, работайт!" — не раз давала таких тумаков русскому парню, что у него сыпались из глаз искры; закостенели давние мозоли на ладонях, лицо стало сморщенно–желтым, как лист на морозе. Не чаял и в живых остаться, а в конце апреля, когда нагрянули в имение свои в шинелях, Алешка почувствовал себя человеком на воле.
Солдаты обласкали его, покормили и велели пристраиваться к колонне таких же русских, угнанных оккупантами в Германию и теперь возвращающихся в родные края. Сказали, что за Одером сборный пункт для бывших узников, а оттуда — в эшелоны и домой…
При мысли о доме у Алешки забилось сердце, он порывался идти скорее, но удерживала колонна бредущих людей.
Вдоль дороги деревья, обитые осколками, стояли голые и костлявые, как скелеты. И только первая зелень, покрывавшая ветви, пронзительно кричала, что они не умерли, растут.
И по этой дороге из штаба фронта возвращался к себе в штаб армии, размещенный в селении под Берлином, генерал Шмелев. Он был сосредоточен и молчалив. Отвыкший от размеренной жизни, генерал все еще дивился: неужели наконец–то мир обрел заветные берега?!
Николай Григорьевич еще не представлял себе, где будет служить уедет сразу в какой–либо военный округ, лучше бы попасть в Ленинградский гарнизон, к себе на родину, или оставят на время служить за границей… Как бы то ни было, он возможно скорее попросит отпуск, поедет в родной Ленинград. Шмелев на миг зажмурился, пытаясь представить встречу… "Ну, скажу, принимай, Катерина, солдата. Долго нас держали в разлуке, а теперь вот… Да не плачь, жив я… Живой как есть!" И дочка Света бросится на шею, она уже взрослая, не поднять. Писала ведь Катерина: "Дочка вытянулась, как лозинка, уже мальчишкам глазки строит…" — тешился своими думами Николай Григорьевич, но и мрачнел, сдвинув брови. "Где же Алешка–то, где?" — терзался он, тоскливо глядя по сторонам.
Небо было затянуто облаками, сеялся мелкий теплый дождь. Земля парила, и эти испарения, как туман, висели над низинами. И сизая хмарь, крывшая землю, и мокрые деревья навевали еще большую тоску. "Где же мой Алешка?" — в который раз задавал себе вопрос Николай Григорьевич, не находя на него ответа. Он вспомнил, как однажды под Сталинградом в присутствии маршала Жукова представитель особого отдела показал ему страшный документ, из которого явствовало, что его Алешка попал в плен вместе с партизанами…
Позже, когда жена из партизанского отряда пробралась в осажденный Ленинград, она разыскала Николая.
Григорьевича и сразу написала ему письмо, одно, второе — и все об Алешке. Эти письма не утешали. Алешка пошел вместе с партизанами в разведку, в лесу произошла стычка с немцами, он не вернулся в отряд, как в воду канул, — вот и все, что мог узнать из писем Екатерины.
Шмелев пытался представить, куда же мог подеваться Алешка. Понятно, тогда еще он был мальчик, совсем не солдат, и с перепугу от стрельбы мог забиться куда–нибудь под корягу в лесу, переждать, покуда удалились фашисты, выйти и… "Нет, нет, — возражал самому себе Шмелев. — Вернее всего, вместе с партизанами попал в лапы врагов. И они его пытали, отправили в лагерь, а может, и…"