Чтение онлайн

— Оставайтесь. То, о чем мы будем говорить, не является секретом, в такой же мере относится и к вам.

В комнате какую–то минуту стояло тягостное напряжение. Вильгельм Пик старался держаться ненавязчиво, даже не садился — "посмотрим, догадается ли чопорный фельдмаршал пригласить!" — и Паулюс вынужденно смягчился, кивком головы приглашая присесть на стул.

Разговор между ними не ладился, будто оба не в силах были преодолеть барьер молчания, не говоря уже об отчуждении. Паулюс выжидательно медлил, рассматривая соотечественника. Да, он, Паулюс, видел Пика впервые, хотя и не раз слышал о нем. Слышал, разумеется, только дурное. На коммунистов в фатерлянде было самое лютое гонение. Многие, в том числе и вождь Тельман, угодили в концлагеря якобы за измену и подрывную деятельность. А вот он, Вильгельм Пик, видимо, как–то избежал ареста, оказался в изгнании. Паулюс с природной наблюдательностью военного рассматривал сейчас Вильгельма Пика, седого, наверное, много пережившего, обратил внимание на его простенький костюм черного цвета, на его ботинки с приметно стоптанными каблуками и дивился: "Борется за какие–то идеи. Но что принесли ему эти идеи, какое богатство?.. А я чего достиг, идя завоевывать чужие территории? Плена!" — невольно споткнулся на собственной мысли фельдмаршал и помрачнел.

Тем временем и Вильгельм Пик чего–то выжидал. Может, раскаяния фельдмаршала, признания пагубности похода на Восток, приведшего к разгрому армии, к пленению его самого?

— Я хотел узнать о вашем самочувствии, господин фельдмаршал, — сказал наконец Вильгельм Пик, невольно выражая этим свое участие в его судьбе. Вероятно, вас удивляет, что я, коммунист, вынужденный в свое время эмигрировать и найти убежище в Советской стране, в пределы которой вы вторглись, теперь вот разговариваю с вами, интересуюсь вашим здоровьем, вашей жизнью?

Пик встал, плотный, кряжистый, заходил по комнате, и оттого, что на его лице возникала добродушная улыбка и голос его был вовсе не отталкивающим, а, наоборот, мягким, притягательным, Паулюс понял, что имеет дело с располагающим к себе человеком. "Каких бы мы убеждений ни придерживались, но, коль свела нас судьба, нужно вести диалог", — подумал он.

— Благодарю вас за участие, господин Пик, — слегка наклонясь, ответил Паулюс. — Как видите, я хорошо устроен. Состояние моего здоровья в течение последних недель значительно улучшилось… Здесь, в России, о нас заботятся. У нас есть немецкие и русские врачи… Питание хорошее и достаточное. Как военнопленный, я не могу ожидать большего.

— Надеюсь, вы наглядно убедились, насколько жестоко относятся к военнопленным большевики–варвары? Отныне о их жестокостях надо ли слушать доктора Геббельса? — посмеялся Пик.

Паулюс молчал, жуя тонкими губами.

— Но если говорить серьезно, то в плену калачами не кормят, продолжал Пик, не сводя глаз с фельдмаршала, который согласно кивнул головою. — И вы, господин фельдмаршал, признайтесь честно: избежали бы позора плена, если бы не были послушным орудием в руках психопата–маньяка, объявившего себя верховным главнокомандующим!

От того, как просто и твердо назвал коммунистический лидер фюрера маньяком, Паулюса невольно покоробило, но фельдмаршал сделал усилие над собой, чтобы соблюсти выдержку, сознавая, что он все–таки в плену и что законное право русских судить его, как одного из военных преступников, готовивших планы нападения. А как раз этого, вернее, не столько суда и ответственности, сколько позора на весь мир больше всего он и страшился. Ведь чего стоит зарубежным газетам представить дело таким образом, что фельдмаршал Паулюс, командующий армией, последние дни перетрусил до того, что перестал даже управлять войсками, отсиживался в подвале универмага, ожидая удобного часа сдачи в плен. "Ложь! — подумал сейчас Паулюс. — Я держался сколько мог. И не по своей воле сдался в плен с армией. Русские оказались сильнее в нужный момент и на нужном участке". Но надо было что–то отвечать на прямой и ясно поставленный вопрос Пика. И Паулюс с той же откровенностью, как и Пик, заговорил.

— Гитлер, которого вы назвали маньяком, — медленно, врастяжку цедил он слова, — был и пока остается верховным главнокомандующим и фюрером. Подчинение ему диктует мне присяга рейху, долг солдата. Поймите, я обязан выполнять приказы вышестоящих начальников, обязан — и все! — добавил он, будто чувствуя недостаточную убедительность ранее сказанного.

Но Пик уловил в последних его словах желание как–то выгородить себя, оправдаться.

— Господин фельдмаршал, вы умный, образованный представитель высшей военной касты, — заметил Пик. — Вы должны были понять, политически зрело осмыслить, к каким пагубным последствиям приведет вас война… Гитлер вынашивал войну, вынашивал в утробе рейха. Обещаниями, посулами и подкупами одних и насилием, заточением в концлагеря, пытками, подавлением личности других он, Гитлер, сумел толкнуть немецкую нацию и армию в восточный поход. И этот поход лично для вас, господин Паулюс, кончился пленом… благополучным пленом, — подчеркнул Пик. — И я верю, не за горами день, когда фашизм будет полностью сокрушен и на территории других стран, и в самой Германии. Фашизм и Гитлер — это самое чудовищное порождение реакции и зла первой половины двадцатого века! — Пик рубил ладонью воздух, явно горячась.

А Паулюс будто обмяк и говорил вяло:

— Каждый солдат рейха должен был свято верить указаниям фюрера, что он действует в интересах родины, потому что уста фюрера выражали дух нации. Это уже в крови немца, — сказав последние слова, Паулюс вдруг поймал себя на мысли, что говорит давно задолбленное, а не то, к чему все больше и больше склонялся последнее время. Он провел ладонью по лысеющему черепу, как бы собираясь с новыми мыслями, чтобы возражать. И в момент озабоченности, вызванной остротой разговора, на его худом лице щеки запали глубже, будто провалились. Он негромко, теряя голос, добавил: — Я верил Гитлеру, когда генеральный штаб получил задание разработать план нападения на Советский Союз. Меня политика не занимала. Я был, как и все военные, вне политики. Я питал доверие к верховному командованию, как солдат, давший клятву рейху… И это… да, может быть, это привело меня и других к сталинградской катастрофе.

Это признание в обманутом доверии Паулюсу давалось нелегко, Адам видел по его подергивающемуся лицу, какая борьба происходила у него в душе.

Пик с пониманием слушал фельдмаршала, хотя его Коробило, что Паулюс не полностью выбрался из трясины заблуждений.

— Вы были командующим армией, господин фельдмаршал. Ваша военная карьера и положение позволяли вам глубоко заглянуть в ход войны, в методы руководства и военные цели Гитлера. Ведь завоевание чужих стран и чужих территорий — это и есть политика. И как мог этого не понять такой крупный деятель, как вы, к тому же историк!

Слова эти приводили Паулюса в смятение. Снисходительная, почти недоверчивая ухмылка, с какой Паулюс слушал Пика, сменилась на его лице озабоченной сосредоточенностью. А Вильгельм Пик продолжал как бы рассуждать вслух:

— Политика разбоя! Это должно было послужить для вас основой духовной независимости и понимания своей ответственности. Нравственной ответственности! Именно вы должны были критически смотреть на развитие событий. Вам доверяли жизни сотен тысяч немецких солдат. Вы за них были в ответе, а не они за вас. Почему вы так долго сражались на Волге в безвыходном положении? Почему вы больше верили лживым обещаниям Гитлера, чем своей совести и пониманию? Почему вы отклонили почетные условия капитуляции, предложенные советским командованием?.. Гитлер — это мировой преступник, растоптавший все понятия о морали и совести, а вы… вы послушно шли у него на поводу… — Пик, казалось, наносил удары — так неотразимы и беспощадны были его слова.

И Паулюс, склонив голову, принимал на себя эти удары. Наконец фельдмаршал поднял голову и, не найдя слов для возражений, повторил:

— Я уже сказал, что мы, солдаты, никогда не занимались политикой. Наш принцип таков: немецкий солдат должен стоять вне политики. Вы об этом сами знаете, господин Пик. И я оставался верным этому принципу.

Вильгельм Пик не мог не согласиться с доводами фельдмаршала, хотя и были они зыбкими. Он знал, как с неповинующимися расправляются в рейхе. Всякий, даже малейший, протест с жестокостью и садизмом палачей пресекается. И однако, то, что фельдмаршал Паулюс вместе с генералами в кипящем котле осады, сознавая, что из окружения им не вырваться, продолжал это повиновение, не оправдывало командующего, а налагало на него еще более тяжкую вину.

— Кому вы подчинялись и отдавали себя на погибель, кому? — остановясь напротив Паулюса, говорил Пик. — Этому палачу с лютыми глазами и челкой на узком лбу. Поистине, как говорят у нас, лицо выдает негодяя. И ради чего подчинялись ему? Ради самоубийства. Сколько у вас погибло в армии от самострелов — счету не поддается!.. Что же касается ваших убеждений, что солдат должен стоять вне политики, то это чистейшей воды выдумка тех, кто гнал вас на убой. И что значит аполитичный? Неужели вы не понимаете, что вы и ваши солдаты играли немалую роль в политике? К сожалению, это была отрицательная роль. Вы были послушным инструментом в руках губителей нашего народа, цели которых не были ни национальными, ни социалистическими. Их целью была захватническая война, грабительская война. И именно вы, генералы и офицеры вермахта, рьяно служили преступной политике своих руководителей, этому бесу с челкой и стеклянными глазами!