Чтение онлайн

— Твой бог мудр, — горько промолвил Алестар. — И очень жесток. Хотя нет, это не жестокость. Ведь в тебе, его жрице, жестокости нет ни единой капли. Я сохраню в сердце то, что ты сказала. И пошлю дары в его храм. Джиад, я помню, что обещал тебе. Как бы я хотел, чтобы ты увидела наш мир полным не предательства, а верности и красоты. Чтобы помнила о нас не только плохое…

— Я буду помнить мир иреназе суровым, но прекрасным, — гораздо мягче сказала Джиад. — Ваше… Алестар, вы видите вокруг только тьму, потому что вам больно. Я не про рану говорю, хотя и это важно. Вы скорбите по отцу и возлюбленной, по всему, что утратили. Но разве в мире нет света? Ваш отец до последнего дня любил вас и гордился вами, ваша возлюбленная… хотела вам счастья. А ваш народ верит вам. Да, враги и предатели будут непременно — таков путь королей. Но друзья и любимые на этом пути тоже встретятся, поверьте. Не… — она замолчала на несколько мгновений, но продолжила, только голос отчетливо дрогнул: — Не позволяйте подлецам победить вашу веру в честь остальных. Не становитесь подобным им…

Тишина, разлившаяся между ними после этих слов, была такой тяжелой и плотной, что Алестару стало трудно дышать, будто он заплыл слишком глубоко в донную расщелину с дурной водой.

— Предательство… — прошептал он, наконец, с трудом выдавливая слова. — Ты знаешь, каково это — быть преданной.

— Да, — так же тяжело уронила жрица. — Но прошу, не будем… обо мне.

— Хорошо… Но море ничего не забывает. А мы, иреназе, дети его. Рано или поздно ветер для Торвальда Аусдранга переменится — я обещаю. И волна, которую он поднял, вернется к нему.

Алестар повернулся и обнял Джиад, не успевшую или не захотевшую оттолкнуть его. Приятнее было думать, что не захотевшую, но — он мрачно усмехнулся про себя — обманываться не стоило.

Жрица замерла в его объятиях, не покорно, а растерянно, опасаясь оттолкнуть, чтоб не причинить боли. И Алестар, обострившимся чутьем уловив это, использовал краткие мгновения, пока его не хлестнули словами больнее, чем лоуром.

Обнимая напряженные плечи Джиад, он потянулся, зарылся лицом в ее растрепанные волосы, поцеловал чуть выше виска и заговорил:

— Я люблю тебя, храмовый страж Джиад. Не надо, не говори ничего. Я знаю все, что ты скажешь, — уже слышал не раз. Я просто тебя люблю. Это как прибой — ему не нужно ответа от берега, чтобы возвращаться снова и снова. Я люблю тебя за силу души, за честь и мудрость. За то, что рядом с тобой я хочу стать лучше, как можно лучше, понимаешь? Не для того, чтобы ты меня полюбила, а чтобы моя любовь была достойна тебя. Ты можешь уплыть куда угодно, хоть на край света, все равно останешься во мне. Ты в моем сердце, Джиад, как жемчужина в раковине. Знаешь, как рождается жемчуг? В него превращается песчинка, ранившая жемчужницу. Я теперь знаю, с любовью так же. Я думал, что любовь — Золотой Жемчуг, приз на гонках, награда победителю, что ее надо отнять у соперников, присвоить и хранить, не подпуская никого, не отдавая в чужие руки. А ты не такая. Любовь к тебе нельзя добыть силой или выиграть — только вырастить в себе, через боль. Я согласился разорвать запечатление — ты будешь свободной, совсем скоро… Но я не знал, что боль может быть нужнее, чем лекарство от нее.

Изнемогая от стыда за это обнажение души, он замолчал, молясь неизвестно кому только об одном: чтобы Джиад не посчитала его слова пустым бахвальством или лицемерием. Чтобы поняла, как много она значит для него. Двуногая, человек, жрица чужого бога и чужая женщина — но разве все это важно? Сейчас в целом мире она была для него единственной…

— Я люблю тебя, — повторил он снова с отчаянием обреченного. — Если когда-нибудь мне придется выбирать между честью и жизнью, между выгодой и справедливостью… Ты будешь моей мерой, Джиад, самой верной и строгой мерой…

Захлебнувшись тем, чего не мог высказать, он молча уткнулся в ее волосы, томительно долгие мгновения ожидая, что вот-вот оттолкнет, но жрица лишь вздохнула, а потом накрыла его руку на своем плече ладонью. Замерла в его объятиях, доверяя, не боясь, и Алестар скорее хвост бы себе отгрыз, чем обманул или обидел хрупкое драгоценное доверие. Он держал Джиад с величайшим трепетом и нежностью, кутая ее в свое тепло, дыша одними струями воды с нею и с тихим безнадежным смирением принимая это, как единственно возможную близость. Совсем как тогда, в ночь, когда решил вывести ее из дворца наверх и отпустить. Да, теперь разлука не грозила смертью, жрецы обещали разорвать запечатление безвредно, однако Алестар снова принял бы ту боль, если бы ее ценой мог остаться с Джиад.

— Да хранит вас Малкавис. Пусть он поможет вам достойно идти трудным путем королей, Алестар, — услышал он через бесконечные мгновения тишины ее голос — тихий, бесстрастно-ровный, ничего не выражающий. — Что мне еще сказать…

И все-таки она звала его по имени. Лежала рядом с ним, слушала, отзывалась… Как мало, оказывается, нужно для мучительно-сладкого счастья пополам с горечью вины: просто знать, что каждый час приближает разлуку для него и свободу для нее.

«Я всегда молился Троим, — обратился Алестар куда-то в темноту, окружавшую его. — Но у нее другой бог. Малкавис, если ты слышишь не только своих жрецов, позволь просить тебя за нее. Пусть она будет счастлива, молю тебя. Просто пусть будет счастлива…»

* * *

Когда Алестар уснул, мгновенно, словно сбросил непосильную ношу и вздохнул свободно, Джиад еще долго лежала, глядя в темноту. Рыжий дышал медленно и глубоко, сначала не шевелясь, потом во сне придвинулся ближе, ткнулся лицом в макушку Джиад, обнял ее за плечи. Ничего чувственного в этом не было, напротив, — так мог бы прижиматься тот, кто просто ищет чужого тепла. Или хочет поделиться своим. Джиад вдруг поняла, что Алестар обнимает ее, словно укрывая собственным телом. Будто подтверждая это, иреназе по-хозяйски закинул хвост ей на ноги, обвив им колени Джиад. Теперь отодвинуться стало совсем невозможно, чтобы не потревожить свежую рану Алестара, и Джиад заставила себя расслабиться, лежа на спине. Как ни странно, ни рука поперек ее тела, ни тяжелый скользкий хвост совсем не мешали.

А ведь она помнила, как раздражала ее раньше до бессильного бешенства непрошеная близость Алестара. Ненавистная близость! Что же изменилось теперь? Да, она больше не боялась рыжего с его резкими сменами настроения и вечной готовностью вспыхнуть, как промасленная пакля. Освободившись от влияния дурмана, Алестар вполне владел собой — этого нельзя было не признать. А еще он старался стать лучше — как мог, и Джиад невольно вспомнила недобрым словом усопшего короля, который мог вылепить из сына и наследника что угодно, однако упустил эту возможность. Слава Малкавису, что Алестар больше не считает себя венцом творения…

Но вот то, что он говорил ей этой ночью, выворачивая сердце наизнанку, ошеломило Джиад и заставило замереть в растерянности не только внешне, но и душой. Рыжий и до этого признавался в любви — да хоть бы вспомнить их разговор у скалы… Но любовью это не было. Страсть, вина, желание близости — что угодно, но не любовь. Джиад понимала это, и брезгливое отчуждение мешалось в ней с терпением — пусть, мол, болтает. А злой мальчишка, наказывающий весь мир за свою боль, незаметно вырос. И научился любить — беспомощно и нетребовательно, безнадежно и отчаянно. Оттолкнуть его такого было бы глупой жестокостью, потому что нет в мире вещей более святых, чем любовь и смерть. Не смерть ли, через которую прошел Алестар в попытке спасти Джиад от жрецов, научила его любви? И что теперь с этим делать?

«Ничего, — торопливо подумала Джиад, успокаивая застучавшее вдруг быстрее сердце. — Тебе — ничего. Ты здесь последние дни, и это правильно и справедливо. Оставь морские дела жителям моря и подумай о том, как будешь устраивать собственную жизнь. Алестар справится. Или нет… Но тебя это уже не касается, ты расплатилась по всем счетам с лихвой, верно? Ты просила свободы у Малкависа — так возьми ее и беги! На край света, как можно дальше от всего, что может удержать здесь…»

Принц — она так и забывала именовать его королем про себя — что-то простонал во сне, пошевелился, дернул хвостом. Не проснулся, но снова всхлипнул — явно от боли. Джиад осторожно повернулась, снимая его хвост и укладывая на мягкое покрывало поудобнее. Глупый. Рванулся спасать ее, снова забыв о себе. Всегда забывает. Вот Торвальд не стал бы подвергать опасности свою драгоценную жизнь, правда? О, сравнивать Алестара с Торвальдом — мыслимо ли? Один — правитель настолько, что король убил в нем человека. Второй — человек, пусть и с хвостом, вечно забывающий о сане. Один — воплощенные ум, расчетливость и умение править, второй — открытое для всех сердце и полная искренность. Сравнивать их — оскорбление для обоих, потому что, безусловно, один будет выглядеть глупцом, а второй — мерзавцем.