Чтение онлайн

— Ее высочество шутит редко.

Он еще раз рассматривает коллекцию, и на сей раз гладит обеими руками мраморную Исиду. Имея пятьдесят тысяч ливров, Полина могла бы дать новую жизнь Сан-Доминго. Отстроить беднейшую часть острова, дать каждому ребенку образование и ремесло. А вместо того эти деньги будут растрачены на кровопролитные войны ее брата. Ими будет финансироваться не жизнь, а смерть.

— Стало быть, пятьдесят тысяч ливров, — повторяет месье Дион в расчете на то, что я стану торговаться.

Но коллекция не моя, а скоро она перестанет быть и моей заботой. Мои деньги лежат в банке Обор, скоро я их заберу оттуда и уеду на Гаити.

Он опять вынимает трубку и усаживается на любимой хозяйской кушетке.

— Занятно, должно быть, вам было служить у ее высочества камергером. И в театр ходить не нужно.

— Это точно. Как первый ряд партера, — подыгрываю я.

Он смеется.

— Эксцентричная особа, не правда ли? Каждое утро — молочная ванна, каждую неделю — новый любовник. Говорят, она намерена перебраться к брату на Эльбу. Поэтому, наверное, все и продает?

Ответа от меня он не ждет, и я молчу.

— Вот вы мне скажите, — продолжает он, и я уже знаю, что сейчас мне будет предложено раскрыть какую-нибудь тайну. — Неужели император действительно сказал, что скорее увидит своего сына мертвым, чем воспитанным австрияками?

Ну, это-то ни для кого не секрет.

— Да, так и было.

Он вынимает трубку и раздумывает.

— И откуда только берется такое честолюбие?

Я сижу в кресле напротив.

— Наверное, у них это врожденное, месье.

— У всей семьи? Или их так мама с папой воспитали?

Я представляю себе королеву-мать, вышагивающую по дворцовым залам, в черном с головы до ног, и не верю, что она могла осознанно растить из своих детей страстных политических борцов. Но муж ее умер от рака, когда Наполеону было шестнадцать. Может быть, это несчастье ее как-то переменило?

— Насколько мне известно, папаша там был отчаянный игрок, — говорю я. — Он их оставил без гроша в кармане. Императору как раз и пришлось кормить семью.

— Что ж, бедность может на многое толкнуть. — Он опять оглядывает прекрасное собрание ценностей, выставленное на продажу, и на его лице отражаются противоречивые чувства. — Она этими вещами очень дорожила, не так ли?

— Они — ее страсть.

— И все это она готова отдать ради Наполеона? — спрашивает он.

— И это, и многое другое.

Дворец Тюильри

Если смотреть издалека, можно принять этот парад за карнавал. В лучах теплого вечернего солнца я вижу танцующих на улицах детей и смеющихся женщин. Народ в восторге от человека, который вместо Наполеона займет теперь французский престол. У народа теперь есть новый король из династии Бурбонов, внук короля Людовика Пятнадцатого. Они верят, что он избавит их от бесконечных войн и смертей. Он подписал Хартию 1814 года, где дал клятву, что при его правлении будут соблюдаться свобода религии и печати, и что обе палаты парламента поставят на голосование вопрос налогообложения.

Во Франции меня больше ничто не держит. Отец протягивает мне руку, и я в последний раз смотрю на короля Людовика Восемнадцатого. «Пусть этот трон принесет вам больше радости, чем принес мне», — мысленно желаю я.

Беру сына за руку, и мы небольшой австрийской процессией шагаем по коридорам и залам дворца. Я смотрю сверху вниз на Франца и чувствую боль в сердце. Он родился здесь и кроме Парижа ничего не знает. Я нагибаюсь поцеловать его в щечку и с эгоистичной радостью отмечаю, что он совсем не похож на своего отца. В Шенбрунне его примут с величайшим удовольствием. И при взгляде на него люди никогда не вспомнят императора, истребившего в последней войне более полумиллиона человек.

— Прощайте, ваше величество.

Когда я прохожу, придворные склоняются в поклоне. Кто-то из дам не может сдержать слез. Возле одной из моих фрейлин, которая особенно безутешна, я останавливаюсь и ласково успокаиваю:

— Ее королевское высочество графиня Прованская будет прекрасной королевой. Мне о ней рассказывал отец. Она хорошая женщина и к короне никогда не стремилась.

Во дворе, возле королевского экипажа, нас ожидает месье Лоран. Он кое-что принес для моего сына. При виде своего учителя Франц бросается к нему и прижимается к его колену.

— Вы приедете ко мне в Австрию? — просит он. Он не понимает, что мы переезжаем не в другой дворец, а в другую страну.

— Боюсь, ваше высочество, это невозможно. Но я вам кое-что принес. — Он протягивает малышу сверток в серебряной обертке. — Откройте!

Франц разрывает сверток и обнаруживает внутри деревянную уточку с щелкающим клювом.

— Помните, как называется утка мужского рода?

Мальчик, подумав, кивает.

— Селезень.

У месье Лорана глаза на мокром месте, он гладит своего воспитанника по головке и вздыхает.

— Желаю вам удачной дороги, ваше высочество. Не забывайте про месье Лорана из Парижа.

Сын спешит ко мне похвалиться подарком. Я благодарю месье Лорана за столько лет службы.

— Когда мы только познакомились, я думала, нам не избежать ссор. Теперь могу сказать, что ошибалась.

К нам подходит Адам, и Франц протягивает ему уточку.

— Это мне месье подарил! — восклицает он.

— Очень красивая! О, да это селезень! — Адам с большим интересом рассматривает подарок месье Лорана. — И как его зовут?

Франц надувает губы и задумывается.

— Симон?

— Утенок Симон! — одобряет Адам и возвращает игрушку. — Не угодно ли будет вам с Симоном сесть в карету?

Мальчик убегает, а Адам подает мне руку. В Вену нас будет сопровождать эскорт из семисот с лишним солдат. А через два месяца с остальной частью своей армии вернется отец.

— Путь неблизкий, — предупреждает Адам, подсаживая меня.

— Да.

Пять лет назад я уже проделала такой путь, но при совершенно иных обстоятельствах. Тогда я не знала даже, суждено ли мне вернуться. Теперь я думаю о невероятности всего, что за это время произошло: вторжение Наполеона в Россию, его обескровленная армия, война Шестой коалиции против него — на этот раз успешная.