Избранницы
Шрифт:
— Ты пошла бы кухаркой в пансионат. В таком пансионате отдыхающие оставляют по десять или двадцать злотых для кухарки. Моя тетя всегда оставляла двадцать. По окончании первого же сезона ты купила бы себе чернобурку, перину, удобные туфельки и могла бы выйти замуж.
— Говори еще, говори! — просили сироты.
И они внимали словам Янки так, словно слушали захватывающую сказку о Золушке.
Тем временем Зуля доползла на четвереньках уже до противоположного угла спальни, и теперь оттуда доносилось ее монотонное пение.
— «…Ибо лучше для меня один день, проведенный в святыне твоей, боже, чем тысяча дней в миру… Ибо я предпочитаю быть последним в доме твоем, чем первым среди грешников…»
В дверях появилось лицо сестры Дороты.
— Янка! Тетя ожидает тебя в переговорной.
— Иду! Сейчас иду!
— А вы, — конверская монахиня возмущенным взглядом окинула лежащих на койках девчат, — вы что тут делаете? Вот бы сестра Алоиза вас увидела!
— Не говорите ей, пожалуйста, ничего! Мы сейчас спустимся вниз.
И вслед за Янкой мы сбежали по лестнице.
Тетя, которая несколько месяцев назад доставила Янку в приют, навещала свою племянницу регулярно, раз в неделю. Худощавая, высокая дама с белым от густого слоя пудры лицом, с вечным насморком, с резко очерченными чертами лица, которые не могла скрыть фиолетовая вуалька, спускающаяся с порыжелой шляпы, возбуждала в нас отвращение. Подозрительная элегантность соединялась у нее с вызывающим жестом, с каким она каждый раз бросала двухзлотовую монету в кружку для пожертвований, висевшую у входа в часовню. В другую такую же кружку, которая висела на крыльце и была снабжена надписью: «Пожертвования на сирот», тетя бросала лишь злотувку.
«Сперва богу, а потом людям, — говорила она матушке-настоятельнице, которая обычно провожала уважаемую гостью до калитки. — И людям половину того, что богу».
На сей раз беседа Янки с тетей тянулась необыкновенно долго. Янка выскочила в коридор с лицом возбужденным и взволнованным.
А через час уже весь монастырь знал о том, что мать Янки умерла. Сироты сочувственно вздыхали, неотрывно следили за Янкой глазами, а она плутала по коридорам, останавливалась возле окон и вздрагивала, когда ее окликал кто-либо из воспитанниц.
Обиженная тем, что не мне первой поведала Янка свое горе, я отправилась на поиски Гельки. Она оказалась в прачечной, где усиленно выскребала полы.
— Вот видишь! У Янки мать умерла, — начала я таким тоном, словно это Гелька была виновата во всем.
Отбросив волосы со лба, она мельком взглянула на меня.
— В который же раз умирает эта ее мамуся?
— Как так — в который? — еле выдавила я из себя, ошеломленная ее вопросом.
— Да так. Знаем мы эти штучки.
— Ты завистлива, глупа и бессердечна! — крикнула я.
— Убирайся вон!
Поскольку я не хотела уступать, то Гелька всыпала мне мокрой тряпкой… Разняла нас Сабина, которая в это время притащила в прачечную тюк грязного белья.
Раздраженная, злая, отправилась я в белошвейную мастерскую, где Казя и Зуля шили для Янки бархатный берет — черный с крепом. Когда он был готов, мы понесли его как дар бедной сиротке.
— Янка, мы принесли тебе берет с траурным крепом.
Она отняла руки от лица.
— С чем?
— С крепом… на похороны.
— Где?
— Вот здесь. Примерь!
Янка взяла берет в руки, потом швырнула его на пол, а сама бросилась лицом в подушку, сотрясаясь всем телом от беззвучного смеха.
Пораженные, глядели мы на нее. Наконец Казя умоляющим жестом дотронулась до плеча Янки.
— Мы не хотели доставить тебе неприятность!
Янка села на койке, обратив в нашу сторону сухие, гневные глаза. Потом вынула из кармана флакон и протянула его Гельке.
— На!
Не понимая смысла разыгрывающейся сцены, я испытывала острое беспокойство за Гельку, как если бы что-то материально ощутимое и неизбежно страшное нависло над нею. Что могло означать это тайное соглашение, которое заключали они в минуту расставания? Может быть, Янка давала Гельке какой-нибудь особый знак, значение которого было известно лишь им обеим?
— Янка! — раздался резкий голос, и худощавая фигура с лицом, прикрытым фиолетовой вуалькой, выросла на пороге, как сама судьба, взывающая к своей жертве. Янка схватила чемоданчик, подбежала к тетке.
— Прощайте! — крикнула она.
Казя подняла с пола берет, и мы в молчании вышли.
Наступил, наконец, долгожданный вечер. В трапезной царила суета. Сироты, раскладывая костюмы, то сокрушались над их убожеством, то снова неистовствовали от радости при одной только мысли о предстоящем выступлении. Гофрированной разноцветной бумагой, кокардами, искусственными цветами были завалены все столы. Сестра Алоиза пыталась навести порядок среди девчат, забывших о всякой скромности, но вынуждена была капитулировать и выскользнула из трапезной. Несколько пар рук одновременно теребило неутомимую сестру Барбару; несколько голосов взывало к ее помощи, страстно умоляя:
— Сестра, скажите, — хорошо я одета?
— Сестра, подойдите ко мне! У меня кокарда отлетела!
— Сестра, закрепите мне, пожалуйста, сзади!
Когда Гелька надела костюм, от начала до конца сделанный собственноручно сестрой Барбарой, все находившиеся в трапезной замерли, а потом разразилась буря рукоплесканий. Кринолин из желтой гофрированной бумаги, украшенный кремовыми матерчатыми розами, пылающие рыжие волосы, обрамленные кремовыми лепестками, старомодные перчатки, прикрывающие по самый локоть обмороженные руки, — все это придавало Гельке необыкновенный, волшебный вид.
Сестра Барбара прошептала что-то ободряющее, и Гелька рассмеялась от счастья.
Монахиня обратилась ко мне:
— А твой костюм, Наталька?
Я начала усердно прилаживать к поясу лепестки невинной маргаритки, а когда сестра Барбара занялась одеванием малышек, я убежала из трапезной в прачечную. Здесь я скинула с себя платье, чулки, разыскала спрятанный под кипой тряпья старый овчинный тулупчик, ремень и фляжку с черным кофе и начала натирать этим кофе свои голые ноги.
— Ты что это вытворяешь?