Чтение онлайн

Дядя Жора ныне работал простым токарем на заводе «Вторчермет» после десятилетней отсидки в Сиблаге. У него и фигура-то выдавала принадлежность к этой металлической профессии – покатые, опущенные вперед плечи, шея сдвинутая также вперед, как у утки – ведь приходилось весь день стоять, наклонившись над шпинделем станка и крутить ручки подачи резца и суппорта. Но до своей отсидки, куда запрятали дядю Гошу еще до войны, как ближайшего сподручного Наркома внутренних дел Ежова, он был неплохим следователем. Потомственный рабочий, токарь по профессии, имевший из образования лишь несколько классов церковно-приходской школы, он пришел в ОГПУ еще в начале двадцатых годов из РККА по разнарядке партии, проявил в новой для себя профессии природную сноровку и раскрыл ряд громких дел. Он даже принимал участие в особо важном следствии, ведшегося по делу самоубийства Есенина, и собственноручно снимал его с отопительный трубы, на которой тот повесился.

А однажды дядя Жора вел расследование одного ритуального убийства, и ему попадался похожий кинжал и с той же надписью. Она проступила отчетливо, когда я дома почистил позеленевшее лезвие наждачкой и промыл растворителем:

«For dust you are – and to dust you will return»

Надпись была выгравирована на английском, который я знал неплохо. Поэтому тем более я поверил дяде Гоше, который, не зная ни бельмеса по-английски, моментально озвучил фразу на русском языке, как только взглянул на нее: «Из праха ты восстал – прахом и станешь». Он-то и рассказал мне, что кинжал этот предназначен для магических действий и называется – атаме…

Все остальные предметы предстоящего ритуала, в том числе разложенные веером лотерейные билеты, чистый носовой платок и шматок ваты, уже находилось на столе. Подсвечники я расставил в вершинах звезды на пантакле, установил в них свечи и зажег их, после чего потушил люстру на потолке, погрузив комнату в мерцающий свет свечей. Они, почему-то, горели неровно, с сухим треском, выпуская извивающиеся, как змеи, столбики черного удушливого дыма. Может быть, в другой раз я бы этого не почувствовал, но моему ритуалу предшествовал шестидневный пост, как и было указано в «Служебнике Дьявола», посему все мои чувства – и обоняние, и осязание, и слух и все остальные были предельно обострены.

Затем кисточкой по наружному контуру блюда я стал вписывать все буквы русского алфавита. Потом из воска вылепил рогатый и копытистый вольт Дьявола. На его груди я выцарапал иглой, раскаленной в пламени свечи, имя: LUCIFER – Светоносный, один из главных демонов Ада, и он же, наряду с Самаелем, Вельзевулом и еще четырьмя первыми Демонами Зазеркалья, являющийся одним из воплощений Дьявола. Затем окропил восковое тельце Люцифера, но, конечно, не святой водой, а мочой Черта, вызвав в голове легкое головокружение от распространившегося в помещении смрада. Тем самым я произвел, как бы, крещение вольта, только сатанинским образом. Потом положил его на тарелку, которую, в свою очередь, поместил в центр пентаграммы.

Достал из портфеля тетрадку и вырвал из нее чистый двойной лист, разорвал его посредине, получив, таким образом, новые два листочка. Один предназначался для вызова Сатаны, второй – для написания Договора с ним. Сел за стол и стал писать Заклинание Вызова Главного Духа из Царства Тьмы.

Свет, излучаемый свечами на полу, доставал до поверхности стола лишь в виде колышущихся отблесков, ложившихся живыми бликами на стены. В комнате было было несколько темно, чтобы что-то читать, но писать все же было можно. В принципе, я помнил это заклинание наизусть и написал его лишь для проформы. Главным в этом деле был Договор с Дьяволом, и я, стараясь избежать грамматических и иных ошибок, что могло привести к непредсказуемым последствиям, принялся старательно выводить слова и буквы.

Мои чувства, обостренные до невозможного предела многодневным постом – или это мне только так чудилось – воспринимали окружающее неадекватно, мне мерещились ползущие по стенам зловещие тени, я слышал какой-то скрип и постукивания, которые, казалось, исходили отовсюду – от стола, стен и особенно сильно доносились из шифоньера. В воздухе стояла некая наэлектризованная напряженность, которая обычно предшествует грозе, и он стал колебаться, искажая очертания окружающих предметов. Мало того, в комнате, вдруг, резко похолодало, и мне стало зябко. Нельзя сказать, что ударил мороз, но температура явно стремилась к нулевой отметке, словно какой-то невидимый насос откачивал из помещения тепло.

И только сейчас я понял, насколько все происходящее было серьезно, но, увы, необратимо – маховик был уже запущен, и я не мог его остановить. Я чувствовал себя, словно азартный игрок, проигрывающий все большие и большие суммы в рулетку, который уже не в силах остановиться, ибо ему жалко проигранных денег, и он лелеет мечту вернуть их обратно и лишь потом уйти, если удастся, ибо ясно, что после этого захочется еще и что-то выиграть.

При этом отчетливо понимаешь, что существует во сто крат большая вероятность того, что все спустишь, вплоть до последних штанов. Но ты продолжаешь играть, и катишься вместе с неудержимой лавиной в пропасть, не в силах ей противостоять и с минимальными шансами остаться в живых. Было такое чувство, будто впереди тебя ждала первая брачная ночь, в то время как сам ты совсем не знаешь, как и что с женщиной надо делать, да к тому ж еще и не умеешь, тебе страшно, но… надо! Ведь ты назвался груздем и надо залазить в кузов…

Наконец Договор был составлен. Вот он:

Там, где в Договоре я обозначил многоточие, стояли серии и номера каждого из тринадцати мною купленных билетов.

Затем я стал ждать боя настенных часов, находящихся в соседней комнате и установленных на двенадцать ночи. Посмотрел и на деревянные часы на радиоприемнике – до полночи оставалось всего несколько минут. Стал ждать, расслабившись и гоня всякую мысль из головы. Тем не менее, часы пробили неожиданно, и их бой показался набатом Судьбы. Пора!

И я стал чиркать зажигалкой, пытаясь зажечь еще одну свечу, поставленную в пустую чернильницу, чтобы лучше видеть бумаги. Но зажигалка только сыпала искрами, огонь не появлялся – видно, некстати кончился бензин или стерся кремень. Тогда я второпях, лихорадочно шаря в потемках в верхнем ящике стола, достал коробок со спичками, в котором хранил шерсть лешего еще с того раза, когда пятнадцать лет назад повстречал его у шестой бани и куда добавил новые волоски, недавно принесенные от Василия – кстати, они оказались абсолютно идентичными.

Наконец, с последним боем часов я зажег свечу, взял со стола атаме и сделал им надрез на запястье левой руки, как и требовал ритуал. Струйка крови, растеклась по запястью и рубиновыми капельками стала падать на заранее подставленный носовой платок, чтобы не испачкать стол и не набрызгать на пол. Я обмакнул в ранку перо ручки и, в неровных свечных сумерках, вывел на Договоре свою подпись. Теперь осталось заполучить подпись самого Дьявола.

Залепив рану ватой и обвязав запястье платком, я взял в правую руку шерстяную нитку с иголкой, вошел в круг и встал там лицом к зеркалу так, что тарелка с алфавитом оказалась у моих ног. Затем, воздев руки к небу и подняв вверх глаза, мысленно взирая на ночное звездное небо, я трижды прочел заговор вызова Дьявола. После чего, накаляя иглу в пламени свечи, я, раскаленным ее концом, стал покалывать восковое тельце Дьявола в пупок.

Воск плавился в точке соприкосновения с горячим металлом и шипел, словно новорожденная змейка. В конце концов, после нескольких таких издевательств над вольтом, игла пришла в движение и указала на первые буквы. Я прочел: «Не мучь меня».

– Кто ты – Дьявол? – спросил я, с легкой дрожью в голосе, и снова прижег иголкой пупок вольта.

Игла заходила более уверенно, дав ответ: «Я Федя – малый бес».

– Ты мне не нужен, я ищу Вашего Владыку.

«Подожди», – запрыгала игла по буквам.