Избранное. Молодая Россия
Шрифт:
Налицо у Батюшкова и противоположный ряд речений, столь привычный Пушкину: бесчувственность – как остылость или холод. Он говорит: «Изнемогает жизнь в груди моей остылой» (Из греческой антологии, XII), как позднее Пушкин: «Не спрашивай, зачем душой остылой», или «Во глубине души остылой». У него читаем: «И то, чем ныне стал под холодом годов» (Есть наслаждение), как у Пушкина: «Под хладом старости»… И он не раз употребляет выражение: «хладные сердца» (например, Мечта, Н. И. Гнедичу 1808 г.), обычное у Пушкина; и он говорит: «над хладною могилой» (Из Мелеагра), как Пушкин: «Схожу я в хладную могилу».
У Батюшкова находим и другие два ряда Пушкинских речений того же термического порядка: те, что представляют чувство, как жидкость, и те, что изображают душу или отдельные душевные состояния, как газообразное. Он говорит:
Мы пили чашу сладострастьяили:
Пей из чаши полной радостькак позже Пушкин:
Я хладно пил из чаши сладострастьяили:
И чашу пьет отрады безмятежнойон говорит:
Все в неистовой прельщает,В сердце льет огонь и ядкак Пушкин:
Играть душой моей покорнойВ нее вливать огонь и ядОн говорит:
И все душа за призраком летелаили:
В мир лучший духом возлетаюкак позже Пушкин:
К тебе я сердцем улетаюили:
Душа к возвышенной душе твоей летелаУ Батюшкова:
Воспоминания, лишь вами окрыленный,К ней мыслию лечуу Пушкина:
Я к вам лечу воспоминаньему Батюшкова:
светлый ум,Летая в поднебеснойУ Пушкина то же много раз: «Ум далече улетает», «Ум улетал за край земной» и т. п. Мало того, даже наиболее смелые речения этого рода, встречающиеся у Пушкина, нередко имеют прообраз у Батюшкова. Так, у Батюшкова:
Я Лилы пью дыханьеНа пламенных устах,Как роз благоуханье,Как нектар на пираху Пушкина:
И девы-розы пьем дыханье, —Быть может… полное Чумы;и Пушкинское употребление глагола «дышать»: «Гирей, изменою дыша», «Теперь дыши его любовью», «Мы в беспрерывном упоенье дышали счастьем», «Еще поныне дышит нега в пустых покоях и садах» и т. п., встречаем уже у Батюшкова:
Одной любви послушен,Он дышит только ейТы дружбою велик, ты ей дышал одною Все здесь, друзья, изменой дышитВ места, где дышит все любви очарованьемНаконец, у Батюшкова находим и многие отдельные речения Пушкина, относящиеся к тому же кругу идей, как, например, «печали бремя», уподобление речи(поэзии) – жидкости, например:
И песни, веселиюПриятнее нектараИ слаще амврозии,Что пьют небожители…Польются со струн еекак у Пушкина многократно: «Мои стихи… текут, ручьи любви», или сравнение поэзии Языкова с брагой: «Она не хладной льется влагой… Она разымчива, пьяна» и т. д., или определение знания, как света, например, у Батюшкова:
Несносной правды вижу свету Пушкина:
Уж хладной истины докучный вижу светПора подвести итог. Приведенные здесь сопоставления, кажется, неопровержимо доказывают, что Пушкин нашел у своего ближайшего предшественника, с произведениями которого он был от юности хорошо знаком, все основные речения своей своеобразной психологической терминологии. Вычеканил ли их Батюшков сам из материала народного языка или частью взял уже готовыми из предшествовавшей ему поэзии, это для нас здесь безразлично; во всяком случае, Пушкин нашел у него богатый подбор их и полностью усвоил их себе.
Но этому факту противостоит другой, столь же несомненный. Исследование, произведенное мною в «Гольфстреме», обнаружило в поэзии Пушкина полную и подробно разработанную систему психологических воззрений, основанную на представлении о термической природе души. Что здесь перед нами действительно система, органическое выражение личности в своеобразном цикле идей, – в этом нас убеждают единство и непрерывная последовательность Пушкинской терминологии, ее глубокая подсознательная продуманность, ее обилие и находчивость, ее удивительное многообразие. У Батюшкова такой системы явно нет; в его поэзии – лишь многочисленные зародыши ее, воспринятые из языка и оформленные, как бы отдельные камни, отесанные поэтом. В «Гольфстреме» показано, что термодинамическая психология присуща всему человечеству и воплощена во всех языках, между прочим и в русском; очевидно, Батюшков нащупал ее в языке и оценил и частью вынул из языка и оформил ее материал для поэтического употребления. Но у него нет ни строгой последовательности Пушкина, ни его точности в применении этой терминологии. Лишь изредка встречаются у него те двойные, контрастные речения, столь частые у Пушкина, которые обнаруживают сознательность словоупотребления; таковы, например, стихи:
Вдохни огонь любви в холодные словаИ гордый ум не победитЛюбви – холодными словами … стихамиГоресть сердца услаждал28
Сравн. у Пушкина – «Гольфстрем», с. 28–29 и passim.
Несравненно чаще он предает термин, впадая в формализм или отвлеченность. Пушкин не мог сказать:
Когда струей небесных благЯ утолю любви желаньеили:
И в осень дней твоих не погасает пламень,Текущий с жизнию в кровиЛюбовь еще горит во пламенных мечтах