Чтение онлайн

— С чего бы ей угодить именно в вашу кровать, Данишка, — утешила ее тетушка Мари. — А эту историю вы от кого слышали, уж не от Полеса ли?

— От него…

— Делать ему больше нечего, кроме как честной народ баламутить! — в сердцах проговорила вдова сапожника. — И носильщик этот, старый хрен, куда-то запропастился!

Из всех обитателей подвала лишь старик-носильщик с грехом пополам изъяснялся по-немецки, поэтому его и послали к оккупационным властям выяснить, каковы у тех намерения относительно их родного крова, родимого края, а заодно и людских судеб. Андраши, хромой официант, и ответственный за противовоздушную оборону лишь пущей важности ради вызвались сопровождать его; депутация все еще не вернулась назад, хотя времени прошло час с лишним.

— Пододвиньтесь-ка поближе, милая, — сделала знак вдова Данишка. — Послушайте, что я вам скажу.

Обе старухи за восемь лет с тех пор, как судьба свела их в тесной квартирке четвертого этажа, настолько изучили все потаенные уголки души друг друга, что заранее могли предугадать чуть ли не каждое произнесенное ими вслух слово; так нам всегда знакома тень, отбрасываемая одним и тем же предметом от одного и того же источника света. Вот и сейчас тетушка Мари вмиг догадалась, о чем собирается с ней говорить ее соседка.

— Тетушка Анна? — спросила она, понимающе кивнув.

— Эта старая ведьма привела на хвосте немцев, — шепнула вдова Данишка.

— С чего вы взяли? — изумилась старуха.

— Уж и сама не знаю, — ответила прачка, — а только увидите, она на всех нас беду накличет. В тот самый момент, как ей войти, у меня аж в глазах потемнело… а это самая верная примета, она меня еще сроду не подводила.

— Да ведь вы спали, Данишка! — возмущенно вскричала тетушка Мари. — Я насилу сумела вас добудиться.

Старая прачка пропустила этот аргумент мимо ушей.

— К каждому привязывается, — шепотом продолжала она, и ее незлобивое лицо сейчас даже разрумянилось от гнева. — Всех друг против дружки настраивает. Ни бога, ни черта не признает, нет для нее ничего святого.

— А вы не знаете, кто у ее сына полюбовница? — спросила тетушка Мари.

— Знаю.

Тетушка Мари какое-то время молча ждала объяснения, но его так и не последовало.

— Что-то сегодня налета еще не было, — тактично перевела она разговор, поправляя платок на голове.

— Тоже дурной признак, — подхватила вдова Данишка. — Копят, копят злобу, а потом как ринутся на нас, что потревоженный рой.

Тут обе собеседницы смолкли: возвратилась посланная во двор депутация. И в тот же самый миг в качества аккомпанемента несколько оглушительных взрывов сотрясли входную дверь, словно бы звуковым ореолом осенив делегацию и подняв тем самым ее авторитет.

— Nix zu machen[8], — доложил старый носильщик и почесал нос. — От них и слова толком не добьешься. Не беспокойтесь, говорят, если понадобится освободить подвал, то вас, мол, предупредят заранее. И на сборы дадут два часа, не меньше.

— Господи боже, два часа! — всплеснула руками беременная молодуха. — Да неужто управишься тут с ребенком да со всем скарбом! И куда же нас переселят?

— А моя кровать! — тяжело вздохнула вдова Данишка.

— Они до того умаялись, — продолжал носильщик, — что повалились прямо на пол и к довольствию своему даже не притронулись. А лейтенант у них родом из Берлина.

Длинная тень накрыла стену, и группа депутатов вдруг потонула в потемках: кто-то заслонил собой коптилку.

— Что ты тут мелешь, губошлеп безмозглый! — обрушилась на старика тетушка Анна, которая с момента своего водворения в подвале как убитая спала на нарах, а сейчас, при звуках канонады, вдруг взбодрилась. — Не все ли нам едино, откуда он родом, твой лейтенант?

Старый носильщик испуганно умолк.

— За два часа надо будет собраться и переселиться, тетушка Анна, — пояснил хромой официант. — А вот куда переселяться — неизвестно.

— Ну и что? — ворчливо возразила старуха. — Я вон из своей квартиры за десять минут переселилась: из-под обломков выбралась, и поминай как звали.

— Анна, душенька, а чего бы вам самой не сходить к этому командиру немецкому? — коварно предложила вдова Данишка. — Разобъяснили бы ему, что так, мол, и так, у нас в подвале одни старики да хворые люди, пусть их себе в соседний дом переходят…

— Черта лысого! — гневно вскричала старуха. И неожиданно рассмеялась: громко, от души, как ребенок; даже седые пряди весело заколыхались в такт.

— Здорово придумано, Данишка, ничего не скажешь! — раскатисто хохотала она, обнажив крупные желтые зубы. — Чтобы я пошла к немцам и стала упрашивать их!.. Да знаете ли вы, голубушка, когда я в последний раз к живой душе с просьбой обращалась? Сорок лет назад у матери родной чистую сорочку попросила на брачную ночь, вот и все. А с тех пор — ни у кого и ничего не просила, хотя четверых детей на свет произвела, а двоих уж и схоронить успела.

Она умолкла на мгновение и в задумчивости провела по лбу сухим, костлявым кулаком.

— Просить немцев уйти отсюда, потому как здесь одни старики и больные? — повторила она после паузы. — Выходит, лучше наслать их на молодых, Данишка? Пусть уж и молодых изничтожат поскорее, так, что ли, душенька-голубушка? Ну, уж нет, птенчики мои, подыхать — так подыхать, ежели в войну ввязались.

— Я ни в какую войну не ввязывалась! — возмущенно воскликнула вдова Данишка.

— А что же вы делали? — холодно парировала тетушка Анна и колючим взглядом своих серых глаз медленно прошлась по морщинистым женским лицам. — Да разве нашлась в этом священном вертепе хоть одна женщина, которая бы запретила своему мужу или сыну идти в солдаты? Мужчинам одним бойню не устроить, хоть тресни, если бы мы, женщины, им не потакали. А теперь вольно нам плакаться, что мужей да сыновей, мол, из дому позабирали. Теперь поздно слезы лить! Но вот мой сын не пойдет на войну, покуда я жива!

Часа в четыре пополудни немцы вместе со своим грузовиком убрались со двора. Волнение, вызванное в людских сердцах неожиданной радостью, выразилось в самых необузданных проявлениях: Полес, возчик из Ференцвароша, выскочил на середину подвала и, прищелкивая пальцами, с залихватским гиканьем пустился в пляс, а старая прачка, склонившись над ведром в углу подвала, натужно исходила рвотой; едва стих этот веселый переполох, как очередной зловещий слух всколыхнул улегшиеся было волны переживаний. В шесть часов вечера привратник, выглянув из подъезда, углядел, как в соседний дом проследовала группа нилашистов — человек восемь-десять до зубов вооруженных винтовками, автоматами и ручными гранатами.

Подобно осенним мухам, которые, прежде чем сдохнуть, жужжат настырнее и злее кусают, словно смерти наперекор, так и нилашисты в последнюю неделю осады кружили все неугомоннее и наносили убийственные удары измученному городу, со все более ожесточенной злобой уничтожая недругов. Днем они охотились на дезертиров, а по ночам убивали евреев. Каменные набережные Дуная, в особенности поблизости от мостов, по утрам казались черными от крови замученных людей. Едва наступала темнота и огонь осадных орудий смолкал, как тишину безлюдных улиц нарушали ружейные выстрелы и треск автоматных очередей.