Чтение онлайн

Священный трепет и ненависть к врагам охватили его. Нет, те другие-то не финский народ: они сражаются в рядах русских, плечом к плечу с заклятыми врагами, против своей собственной страны. Отбросы. Пусть у них разные взгляды, но почему бы сначала всем вместе не изгнать чужестранцев, а уж потом решать спор между собой при помощи винтовок и штыков…

Так и закончился этот поход в горячих сражениях на талом снегу, под весенним небом. Красногвардейцы сражались яростно, до последнего. Но немецкие каски сверкали на юге, у красных за спиной. Восставшие были сломлены и разбиты, их преследовали, убивали и брали в плен. Белая армия тоже понесла большие потери, в том числе погибло много егерей, но этот сын торпаря не получил ни малейшей царапинки, хотя и прошел с передовыми частями до самой черной пограничной реки Раяйоки.

Победа. Финляндия стала независимой, свободной; свободной впервые с тех далеких времен, когда сюда пришли закованные в железные латы воины, с крестом в одной руке и с мечом в другой.

Но тысячи людей в эти майские дни валялись по тюрьмам, одолеваемые мрачными мыслями, затаив в сердцах проклятье. Из земли, щедро политой кровью, выбивалась зеленая травка, совсем как раньше. На братских могилах белых росли каменные надгробия. На кучи гравия над могилами красных тайно приносили кроваво-красные цветы.

Когда война окончилась, он остался служить в армии, стал, как и мечталось в юности там, в серой отцовской избушке, офицером в войсках независимой республики. Правда, он был еще не совсем офицером, а всего лишь фельдфебелем с широким желтым шевроном на плече. И он не слишком рассчитывал на дальнейшее продвижение по службе: в свое время он не учился в офицерской школе, а теперь вышел уже из того возраста, чтобы идти учиться, да и вряд ли его непривычный к умственной работе мозг смог бы овладеть всеми теми премудростями. Впрочем, он и не сожалел об этом. И для унтер-офицеров хватало работы во вновь создаваемой финской армии. Он с воодушевлением взялся за организационные и другие дела, входившие в его обязанности. Сбылись все его мечты: независимая страна, своя армия, белый флаг с голубым крестом. Теперь надо было отдавать все силы на то, чтобы сплотить эту армию, обучить, организовать, вливать в нее все новые и новые отряды…

Правда, иногда его охватывали сомнения. Что же происходит? Что же достигнуто? Свобода, независимость. Было голодное лето. Солдаты получали немного черного, с отрубями хлеба. Красные в тюрьмах и лагерях умирали от голода и болезней. И он думал, что все это совсем не так красиво, как представлялось в юности. Да и будет ли лучше? Народ раскололся надвое, и одна часть смотрит на другую с ненавистью. И почему это изгнанный за пределы родины враг казался для некоторых таким привлекательным…

Прошел год, и поползли слухи, что Эстония тоже гонит прочь русских, маленькая Эстония, которая должна бы быть ближайшей родственницей Финляндии, почти как сестра или кузина. И она тоже стремится к свободе и независимости. В это время в сознании егеря появляется новая грандиозная идея, которая неизвестно почему не давала знать о себе раньше. Великая Финляндия! Его уныние и печальные раздумья как ветром сдуло. Опять расправила крылья птица его мечты. Великая Финляндия! В одно большое могучее государство объединятся все финские племена: Ингермаландия, Олонец, Поморская Карелия, даже северо-западная Швеция, норвежская Лапландия и Кольский полуостров… Неужели кто-нибудь станет возражать против такого замысла? Или кто-то считает, что это невозможно? Так ведь невозможное уже свершилось! Посмотрите! Финляндия независима, у нее своя армия! И армия не должна оставаться пустой побрякушкой, украшением! Пора вытащить мечи из ножен, пусть винтовки изрыгают свинец, раз уж ничего великого в этом мире нельзя достичь без кровопролития… Но финская армия по-прежнему лишь вела учения, валялась по казармам, ела кашу на воде и черный хлеб.

Тогда он демобилизовался из армии и вступил в отряд добровольцев, отправлявшийся на помощь Эстонии. Там он сражался простым рядовым, но и на этот раз судьба пощадила его. Он не был даже ранен, хотя пару раз пуля сбивала фуражку с его головы. Русские отступили, русские и какие-то наемные батальоны китайских кули. Эстония стала свободной. Он радовался, что и его винтовка послужила делу ее освобождения.

Потом пришло известие о восстании в Олонце. Ага, похоже, что финские племена начинают освобождаться одно за другим, несмотря на то, что бездействуют войска самой Финляндии. И видно, ее меч навсегда застрял в ножнах… Он вступил в ряды добровольцев, едущих в Олонец. Есть ведь еще в Финляндии люди, готовые ринуться туда, где финские пули летят в русских. Горестным стал для него этот поход. Пылкие мечты о Великом Финляндии охладели, заглохли, а возможно, умерли навсегда.

Нет, не порадовали его и эти добровольные войска, в которых он опять был маленьким командиром. Они даже воевать не умели как следует, как воевали в Германии, в Финляндии, да и в Эстонии тоже. Было слишком много молодняка, почти детей, лицеистов. К тому же было сказано, что в Олонце восстание, на деле же оказалось, что почти никто из местных и не собирается воевать. Большинству из них ни до чего не было дела, многие не знали даже грамоты, бедняги.

— Долго еще придется их учить и развивать, прежде чем над ними взовьется знамя свободы.

Поражения не заставили себя ждать, началось отступление, бегство, беспорядочное скитание по олонецкой земле. Снаряжение было отвратительное, провиант совсем отсутствовал, царил беспорядок. В войсках неповиновение, полное отупление. Одна рота с голоду ограбила церковь и перепилась. Заседал военный трибунал. Трех человек из роты осудили на смерть. Других возможностей наказать их не было. Этот егерь участвовал тогда в заседании трибунала, и в его памяти навечно остался один из осужденных — худенький бледный лицеист.

Потом в одной из перестрелок егеря ранило в ногу, он с трудом добрался до своих и, уже лежа в госпитале на родине, узнал, что последние освободители Олонца вернулись, оборванные и изнуренные, изголодавшиеся и жалкие.

Ширококрылая птица его мечты о Великой Финляндии присела отдохнуть.

Когда рана зажила, он вновь возвратился в армию, фельдфебелем в далекий гарнизон, в провинцию. Нога почти совсем поправилась и только после длинных переходов или при смене погоды начинала ныть и колоть, и тогда он слегка прихрамывал. После длинного перерыва в службе и долгого лежания по госпиталям он чувствовал себя отдохнувшим и бодрым и с удовольствием принялся за хорошо знакомое ему дело. Точный распорядок в казарме, шум отправляющейся на учения роты, выкрики команд, слаженные движения солдатских шеренг — все радовало его и прибавляло сил. Было приятно ходить в ночной темноте с пистолетом на поясе и думать, что вот теперь он дежурный унтер-офицер, маленький начальник в финской армии, как и мечталось ему в далеком детстве.

Но прошло немного времени, и им снова овладели другие мысли, давящие и гнетущие, порождающие сомнение. Так уж был он устроен, что, похоже, ему никогда не стать настоящим воином. Почему не может он жить как все другие унтер-офицеры: с наслаждением есть свой хлеб и пить водку, далеко забросив мысли о бренности сего мира?.. Солдат должен действовать, а не утруждать себя раздумьями да размышлениями.

Теперь он заметил, что его соотечественники вовсе не желают служить в армии в мирное время. Шумная пора восстаний осталась позади. Так во имя чего же браться за оружие? Зачем же жить в казармах и потеть, упражняясь на плацу, зачем притворяться, будто безмерно уважаешь и почитаешь своего разукрашенного шнурами и пуговицами командира? Для финского характера все это было тяжело, обременительно и не нужно. Они не видели необходимости в такой работе, которая делается во имя какой-то безмерно далекой, неясной, воображаемой и непостижимой цели. Они ждали призыва в армию со страхом и, если только представлялась такая возможность, старались избежать казармы и плаца, которые считались местами пыток, жуткими и пугающими, придуманными специально для того, чтобы мучить и истязать людей, а год, проведенный в армии, ощущался потраченным напрасно, вычеркнутым из жизни. Последний день в армии был для них днем огромной радости, днем воскрешения, днем свободы.

Не раз наш фельдфебель погружался в долгие раздумья, слыша, как увольняющиеся кричат, что наступит день радости, лучший день в их жизни, какого никогда не было и больше уже никогда не будет. И он думал: неужели эти люди на самом деле такие недалекие — служат в армии, защищающей свободу, а считают, будто попали в рабство… Если ты любишь мирный труд, то почему не хочешь понять, что только армия может его гарантировать? Гарантировать грохотом орудий, пожарами, истреблением и кровью… Да, так уж странно устроен наш мир, что только такими средствами возможно сохранить в нем мир и безопасность. Такими же средствами достигли их и в Финляндии, и все же похоже, что хотя финны и показали себя хорошими солдатами во время войны, но в мирное время они совершенно равнодушны к военной службе, неуклюжи и строптивы.

Заспанные, злые и со страдальческим видом, плетутся они после побудки на зарядку. Двигают руками и ногами осторожно и бережно, лишь бы не переутомить, не перенапрячь свое тело, и если командир отвернется, они тут же прекращают упражнения. Все они уже с самого раннего утра думают о том, как бы дожить до вечера и как бы поменьше устать. Их энергии хватало только на то, чтобы придумывать различные уловки, с помощью которых удалось бы избежать тягот военной службы. И из этих-то людей должно воспитывать патриотов, это с ними-то надо обращаться так, чтобы они чувствовали себя хорошо в казарме и любили свое начальство? Пусть говорят, будто можно одними уговорами да поглаживанием по головке заставить солдат действовать. Это не поможет, тут нужна брань, нужен крик, иначе они не уступят ни на волос. К начальству они относились со всем тем недоверием и враждебностью, которые вообще свойственны финскому характеру, будь то по отношению к любому, кому нужно подчиняться. С какой презрительной жалостью умели они произносить: кадровый унтер. По одному их тону становилось ясно, что они считают всех сверхсрочников людьми низшей породы, а то и вовсе отказывают тем в праве называться людьми. Они считали само собой разумеющимся, что, если кто служит в армии за деньги, тот либо ленив, либо настолько бездарен, что не в состоянии прокормить себя на гражданской работе. Ленточку на воротничке сверхсрочника они прозвали «голодным галуном» и могли, увольняясь, дать своему командиру дружеский совет повеситься на этом шнурке и добавляли потом, что даже если бы им предложили должность и оклад командира полка, то и тогда они отказались бы без лишних раздумий.