Избранное
Шрифт:
Итак, Аристотель показывает в I книге Этики, что добродетель бывает двоякой: одна, согласно ему, обитает в чувственной части души, насколько она подчиняется разуму, а вторая — в разуме, повелевающем частями чувственной души, и управляющем ими таким образом, чтобы они подчинялись его власти. И такого рода добродетели называются моральными и порождаемыми привычкой, поскольку люди обретают благонравие тогда, когда оно входит в привычку. И во II книге Этики он учит, что таковых добродетелей двенадцать и трактует о них в IV книге, и называет их «серединами», поскольку любая из них является серединой между двумя пороками, противоположными друг другу. Ибо одна крайность есть нехватка [того, что необходимо] для добродетели, а другая — избыточна [по сравнению с добродетелью]. Таковое имеет место, например, в случае скупости, которая есть нехватка щедрости, и расточительности, которая есть избыток щедрости. В самом деле, щедрый дает только то, что должен дать, скупой не дает ничего или мало, а расточительный раздает все. И то же касается других пороков, которые являются крайностями по отношению к другим добродетелям. ...
И всяким благом человека, притом единственным в этой жизни, [философы] считают добродетель. Этому учит Сенека в книге О блаженной жизни повсеместно, и [то же можно найти] в любом месте V книги Тускуланских бесед Туллия. И он же в книге О парадоксах клятвенно заверяет, что никто никогда не достигнет блага иначе, как с помощью добродетели. И это подтверждает авторитетное высказывание одного из семи мудрецов, которого во время бегства всех сограждан, спасавшихся от войска противника, спросили: «Почему не берешь с собой свое имущество как другие?», — на что он ответил: «Все свое ношу с собой», — он считал своей только добродетель. И это был Биант Приенский, как учит Валерий Максим в IV книге. И Сенека в книге К Серену, [отвечая на вопрос] почему мудрецу не грозит ни несправедливость, ни бесчестие, привел [историю] о философе Стильпоне, который, будучи спрошенный тираном, который захватил его родной город и присвоил себе все имущество граждан, лишился ли он чего-нибудь, ответил: «Ничего, ведь все мое со мною», — показав себя не только непобежденным, но и не претерпевшим ущерба, ибо он обладал истинными благами, которые нельзя отобрать силой. А то, что рассматривалось [другими] как уничтоженное и разграбленное, он не считал своим, но дарами судьбы, подвластными ее прихоти.
Добродетель также — источник жизни человека. Сенека говорит в I книге Писем, что человек умирает раньше, чем начинает жить, имея в виду тех, кои погрязли в грехе и грешат до своей естественной смерти. ...
Кроме того, все философы считали, что слава добродетели своей удивительной красотой должна привлекать всякого, ибо как великолепно говорит Туллий в книге Об обязанностях, добродетель притягивает нас своей силой и привлекает своим достоинством. Также Апулей в III книге Обучении Платона утверждает, что добродетель есть красота души. И Туллий в IV книге Тускуланских бесед говорит, что «как в случае тела имеет место соответствующая форма членов вкупе с некоей приятностью цветов, которую называют красотой, так и в душе соразмерность и неизменность в суждениях и мнениях вкупе с некоей стойкостью и постоянством, следующих за добродетелью или самой добродетели предшествующих, называется красотой». И Апулей называет добродетель не только красотой души, но и ее здоровьем и силой. То же думает и Цицерон, что очевидно из многих мест II, III, IV и V книг Тускуланских бесед.
И хотя невозможно или трудно тому, кто в течении длительного времени закосневал в своих старых нравах, обратиться к добродетелям, как говорит Аристотель в конце Этики, Сенека, тем не менее, говорит во II книге О гневе: «Нет ничего столь трудного и тяжелого, что человеческий ум не смог бы победить и что упорное размышление не смогло бы соделать привычным». ...
О грехе мы поведем речь, как и о добродетели, в общем. Ибо Туллий говорит в V книге Тускуланских бесед, что «грешить непозволительно никому», поскольку грехи препятствуют полному совершенству души и стяжанию будущего счастья, ибо аль-Газали говорит в Логике, что это счастье происходит от совершенства души. А совершенство заключается в двух вещах: в чистоте и красоте. Чистота — это очищение от низменных нравов и излечение от постыдных помыслов. Красота же состоит в том, чтобы в душе была запечатлена очевидность Божественной истины и бытие всей вселенной в соответствии с ее образом — посредством откровения, в котором нет заблуждения и неясности: так, чтобы душа была, например, как зеркало, которое совершенно только в том случае, если оно всецело очищено от грязи и ржавчины, и [лишь] затем к ней будут поднесены прекрасные формы. Итак, душа подобна зеркалу, ведь в ней будут запечатлены формы всей вселенной, если она будет очищена от дурных нравов. Так говорит аль-Газали. И поэтому грехи ослепляют человека, ибо, как утверждает Аристотель во II книге Этики, всякий злой человек — невежда. И Сократ говорит, что тот, кто совершает дурное деяние, может поступать так только в силу невежества, поскольку когда в нем возникает желание греха, он теряет знание и разум. ...
Но грех не только ослепляет, пятнает и ослабляет разумную душу, но и обращает ее к животной жизни, как показывают философы во многих местах [своих сочинений]. Поэтому Сенека в книге О блаженной жизни говорит[263]: «Туда же я помещаю людей, которых ленивая природа и незнание себя низводит в число скотов и диких животных. Между ними и теми нет никакой разницы, поскольку у тех нет никакого разума, а у этих он испорчен и искусен во зле и извращении». И Философия доказывает в IV книге Утешения, что злые не существуют[264], поскольку сохранение порядка есть то же самое, что сохранение природы. Но грех — против природного порядка, следовательно, злые утрачивают бытие. Из этого с необходимостью вытекает, что отвергших условия человеческого существования порочность по справедливости столкнет ниже человеческого рода. Следовательно, если видишь кого-либо обезображенного пороками, то не можешь считать его человеком[265]. И Философия добавляет. «Томится ли жаждой чужого богатства алчный грабитель? — Скажешь, что он подобен волку. Нагло нарывается на ссору? — Сравнишь с собакой. Замышляет в тайне худое, злорадствует незаметно для других? — Подобен лисице. Бушует в неукротимом гневе? — Думаю, что уподобился льву. Труслив и бежит от того, чего не следует бояться? — Похож на оленя. Прозябает в нерадивости и тупости? — Живет как осел. Кто легко и беспечно меняет желания? — Ничем не отличается от птиц. Кто погружен в грязные и суетные страсти? — Пал в своей похоти до уровня свиньи. Итак, всякий, кто, лишившись добрых нравов, перестает быть человеком, превращается в скота»[266].
И поскольку мы охотно оправдываем наши прегрешения, сколь бы они ни были велики или малы, многочисленны или незначительны по числу, то Сенека во II книге О гневе спрашивает. «В самом деле, какому пороку недостает защитника?»[267] Но пороки других мы оправдываем не столь охотно. Ибо там же Сенека говорит: «Пороки других у нас перед глазами, а к своим мы поворачиваемся спиной». И поскольку с благочестивым будешь благочестивым, а с невинным — невинным, то Сенека говорит во II книге Писем: «Никакая вещь не внушает столь сильно душам благочестие и не обращает к правильному [пути] колеблющихся и склоняющихся ко злу, как общение с добрыми [людьми]». ...
Я сделал третью часть моральной философии столь объемной, чтобы показать красоту и полезность наук о нравственности, а также из-за того, что редко встречаются книги, из которых я извлек сии корни, цветы и плоды благонравия. Теперь же я хочу обратиться к четвертой части этой науки, которая, хотя и не столь обильна и велика, как третья, но куда более удивительна и обладает большим достоинством не только сравнительно с той [третьей] частью, но и со всем прочим, ибо она убеждает в том, что надлежит верить истинному учению, которое должен принять род человеческий, любить его и удостоверять делами. И из всей философии нет ничего более необходимого человеку, более полезного и благородного. Ибо [положение, согласно которому] моральной философии подчинены прочие науки, истинно прежде всего благодаря этой части. Ибо вся мудрость направлена на постижение того, как спастись роду человеческому, а это спасение заключается в принятии того, что ведет человека к счастью будущей жизни, о которой Авиценна, как было сказано ранее, говорит, что ее глаз не видел и ухо не слышало. И поскольку эта четвертая часть стремится к постижению этого спасения, и увлекает к нему людей, то все науки, искусства и занятия, да и все, что может быть рассмотрено человеком, обязано [служить] этой благороднейшей части гражданской философии; и в ней положен предел человеческому познанию.
Поэтому полезно рассмотреть основные идеи этой части, и любому христианину подобает сделать это для подтверждения своих убеждений, и в ней он обретет [знание] того, как исправить [ошибки] заблуждающихся. И Бог никогда не мог отказать человеческому роду в познании пути к спасению, ибо, согласно Апостолу, Он желает, чтобы все люди спаслись. И Его благость бесконечна, а потому Он всегда предоставлял людям способы, благодаря которым они просвещались бы в познании путей истины. Аристотель же в своей Политике нисходит до рассмотрения видов учений, и говорит, что собирается исследовать четыре или пять простых видов учений и законов государств, и постигнуть, какие законы губительны для городов и государств, а какие — нет. И он говорит, что существуют четыре или пять простых учений, являющихся губительными, имея в виду то, что учение или закон называется простым из-за простоты цели, а составным — из-за сложности цели, ибо учения различаются по своей цели, как говорит аль-Фараби в книге О разделении наук, разъясняя высказывание Аристотеля об учениях. И эти простые цели, о которых упоминает аль-Фараби, более четко перечислены Боэцием в III книге Утешения философией, и они суть: плотское наслаждение, богатство, могущество и известность, т. е. слава имени.
А теперь я укажу главные народности, у которых различаются [религиозные] учения, существующие ныне в мире. И это: сарацины, татары, язычники, идолопоклонники, иудеи, христиане. И большего числа основных учений нет и быть не может — вплоть до появления учения Антихриста. А составные учения формируются различными сочетаниями [элементов] всех этих [учений], или пяти, или четырех, или трех, или двух.
Но помимо указанных имеется и еще одна цель, а именно счастье в иной жизни, которую различные [люди] ищут различными способами и к которой по-разному стремятся. Ибо одни рассматривают [это счастье] как удовольствие телесное, другие — как наслаждение духовное, а третьи — как то и другое. А есть еще учения, которые сочетают это счастье с иными целями — всеми или несколькими, и различным образом. Ибо хотя они стремятся к будущему счастью, многие, тем не менее, позволяют себе вожделение, другие стремятся к богатству, третьи желают почестей, четвертые — могущества и господства, пятые — славы. И я в первую очередь затрону первые три учения, чтобы было ясно, к чему они стремятся. А затем поведу речь о [необходимости] избрания учения верных, которое одно должно быть сообщено миру.
Некоторые же хотят обладать этими целями настоящей жизни, не считая, что они при этом отдаляются от будущего счастья, как бы они ни злоупотребляли временными благами и ни погружались в соблазны вожделения, как сарацины, которые, в соответствии со своим законом, имеют столько жен, сколько хотят.
А другие горят желанием повелевать, как татары, поскольку их правитель говорит, что должен быть один господин на земле, так же, как на небе есть только один Бог, и этим господином должен быть провозглашен он сам, как ясно из письма, которое он послал королю Франции господину Людовику, в котором он требует от последнего дани. Об этом говорится в книге брата Гильома О нравах татар, которую он написал для вышеупомянутого короля Франции. И это явствует также из их деяний: уже захватив восточные царства, они не помышляют ни о каких сладостях жизни, но ведут себя, с этой точки зрения, не по-человечески: употребляют в питье молоко кобылиц, нечистую пищу и нечистым образом, что вошло у них в обычай. Это явствует из вышеназванной книги, а также из книги брата Иоанна О жизни татар[268], а также из Космографии философа Этика. И этот философ и те книги о нравах татар описывают их как нечестивейший и зловреднейший род, что явствует из математической части, где повествуется о народах и местах этого мира.
Чистыми язычниками являются те, у кого, как у пруссов и сопредельных им народов, место закона занимает обычай. Они считают, что удовольствия от богатства и славы в этой жизни имеют значение для жизни будущей, веря, что каков был человек здесь, таков он будет и там, и тем, чем он обладал здесь, он будет обладать и в будущей жизни. Поэтому они [имеют обычай] публичного сожжения мертвых вместе с драгоценными камнями, золотом, серебром, помощниками, семьей, друзьями, всеми богатствами и благами, надеясь, что те будут наслаждаться всем этим после смерти.