Чтение онлайн

Мост Эржебет неслыханной стройности, ни грамма жира, одна функциональность.

Дешевка. Вот слово найдено. Это непрерывное попыхиванье сигаретами — дешевка. Но означает ли это, что тот, кто на такой манер делает себя дешевле, дорог тебе или что он хочет казаться дороже?

Перед церковью попрошайничают три девочки-цыганки, невыразимо грязные и невыразимо веселые, старшей около семи, младшим лет по пяти. Едва заметив, они окружают меня и протягивают руки. Дама, шествующая в сопровождении нескольких господ в церковь, строго кричит с другой стороны улицы: «Ничего им не давайте! Не давайте им ничего», и, так как я не слушаюсь и не прогоняю детей, она стучит зонтом о землю: «Вы слышите, не надо им ничего давать». Я даю каждой по форинту, самая маленькая сияет, большая говорит очень серьезно: «Я старшая, мне полагается два форинта». Я даю; они хлопают в ладоши, смеются, маленькая топочет, как медвежонок, гордо показывает монету и поет: «У меня есть форинт, у меня есть форинт!» Две пожилые дамы останавливаются на минуту, сострадательно гладят детские головы, грустно кивают и не дают ничего. Девочки хохочут. Я задерживаюсь у церковного портала, чтобы понаблюдать за детьми. Они замечают мой интерес и с криками бросаются ко мне. Старшая приподымает на бегу длинную по щиколотки юбку, я спасаюсь в церкви и сквозь открытое окно вижу грозящего распятием гневного святого Геллерта на черном холме напротив.

Цыганочки исчезли, и набережная с редкими прохожими сразу кажется опустевшей.

Что, собственно, означает слово «дешевый»? По-немецки оно имеет различные значения: первое — «в соответствии с обычным правом», второе — «на нижней ступени цены» и третье — «безусловно ниже стоимости». Разница между «ценой» и «стоимостью» восходит к политической экономии; «стоимость» определяет экономическую сущность товара, а «цена» — оболочку этой сущности. Следовательно, слово «дешевый» включает в себя и то и другое. И как сильно ощущаем мы эту разницу значений: «Такое курение — дешевка» и «Эта комната дешева».

К тому же слову: чем больше оно затрагивает сущность предмета, тем сильнее моральная оценка вытесняет все остальные, прежде определявшие его значения. Поискать похожие слова.

В кондитерской я пытаюсь сделать свой заказ по-венгерски и, по-видимому, говорю нечто в высшей степени неприличное, не знаю что, и чувствую себя совершенно беспомощным. Венгерский язык очень коварен: путаница долгих и кратких гласных или звонких и глухих согласных приводит к фантастическим недоразумениям. В прошлом году я хотел купить в деревенском кооперативе зелени и необходимую для этого фразу заучивал несколько часов, а потом спросил продавщицу, нет ли у нее хорошего свежего зада, и все из-за того, что слово «зад» произносится с краткой, а «зелень» — с долгой гласной. Девушка, от силы лет семнадцати, закричала и обратилась в бегство, и пришел ее отец, а он весил пудов девять.

Что именно делает этот язык таким чуждым мне?

Звучание: множество неизвестных немецкому языку слогов, оканчивающихся звуком «к»: «ак», «эк», «ик», «ок», «юнк». Можно построить по этому образцу дурацкий пример. По-немецки: «Knack keck den Speck weg, Hock nicht auf dem Flexck, Jung, d"unk dich nicht dick, hol schon das Speckeck» [36] . Но это будет звучать совсем не по-венгерски, потому что не передаст ни чередования долгих и кратких гласных, ни свойственного только этому языку краткого, глухого, толчком вырывающегося из гортани сквозь полуоткрытый рот звука «о», обозначаемого буквой «а», ни синкоподобного несоответствия между ударением и долготой двух слогов, как в слове «Ungaarland», ни важного ударения в начале слова, которое дактилизирует всю интонацию.

Зрительно: чрезвычайная длина многих слов; столкновение шипящих согласных и употребление «с» без смягчающего «h» или «к»; изобилие «у»; огромное количество умлаутов, особенно «о», множество надстрочных знаков долготы; знак долготы даже над умлаутом; видимо-невидимо «а» — определенных артиклей, которые непроизвольно принимаются за неопределенные на манер австрийского «а Рааг W"urstl» [37] и постоянно вводят нас в заблуждение…

Окна моего номера снова выходят в узкий переулок, и на четырех окнах нижнего этажа в доме напротив, как и в прошлом году, наполовину подняты перекошенные неисправные шторы, по которым в матовом свете скользит иногда человеческая фигура, обтянутая пуловером и брюками.

СОН:

Мы с отцом бредем по каменистому полю; бредем весь день и наконец, падая от усталости, подходим к гостинице. Нам указывают комнату: четыре голые стены и в них всего один стул и крохотный шкаф. Отец возмущается, а я говорю: понимаешь, отец, нынче так принято, всюду — только необходимый минимум; необходимый минимум денег, необходимый минимум еды, необходимый минимум свободы. А здесь — необходимый минимум гостиничного номера. Стул тебе нужен, маленький шкаф тоже, а стол и кровать уже не нужны.

Ежедневная радость за завтраком: блестяще сделанная, чрезвычайно быстро и многосторонне информирующая, несмотря на малый объем, газета для иностранцев на двух языках. Ее издает Венгерское агентство новостей. Уже само оформление с выдумкой: внешние полосы на немецком, внутренние на английском языках, и каждую неделю, чтобы не возникало ощущение предпочтения одному из языков, полосы меняют местами.

Цель этой газеты быть газетой, а не рекламой, то есть сообщать новости и развлекать, именно поэтому она и служит рекламой и делает это превосходно.

Вчерашнее резкое падение температуры с двадцати пяти до пяти градусов послужило причиной шести смертных случаев в Венгрии, читаю я.

Первые официальные визиты. Каким-то образом мне всегда заворачивают самые вялые розы, и к тому же в пятнах, притом так, что я ничего не замечаю. И всегда самые дорогие.

На всех этажах узкие галереи вокруг внутренних двориков. Что мы обходим по ним? Полое пространство, пустоту, ничто — это форма барокко.

Чудо природы подле дома, где живет Илона. Как можно заставить трех котов, сидящих рядом, размахивать хвостами в такт? Никак; если б они должны были это делать, они бы этого не делали.

Смотришь на внутренние дворики и думаешь о человеческом теле, об его внешнем и внутреннем устройстве, и именно этот образ неудачен. Человеческое тело подобно домам-башням с невидимыми внутренностями мусоропроводов.

Позднее. В одном старом путеводителе я нашел следующее сравнение: «Да будет позволено моей фантазии представить себе Пешт как юную деву, полную прелести, возлежащую со слегка подогнутыми ногами. Одну руку она простерла к голове, а левой (подобно Венере Медицейской) робко пытается прикрыть нижнюю часть живота. Очаровательное лицо (Новый город) самодовольно глядится в чистое зеркало Дуная, а роскошные здания казино и театра, возвышающиеся над симметричными рядами домов, благодаря поразительно красивым формам с полным правом можно назвать грудью девы. Столь же уместно будет сравнить узкие темные переулки Старого города с их внутренностями, следовательно, с нижней половиной тела, и это сравнение приобретет особую силу потому, что по границам Старого города, проходящим вдоль левой береговой линии Дуная, сплошь лежат дурно пахнущие жилища дубильщиков кожи…»

Ференц: писатель может писать у нас все что угодно, за исключением фашистских произведений.

Звучит очень хорошо, но прав ли он? В обществе, полагающем, что в нем господствует полная свобода литературы, пришлось бы постоянно исходить из самим собой установленных табу, самоконтроля, внутренней цензуры. И тут же приходят на ум слова: сдержанность и стыдливость. Оба эти понятия нельзя рассматривать как чисто моральные, целиком внелитературные. Непристойное, с человеческой точки зрения, нарушение писателем естественной сдержанности заставляет сомневаться во всем прежде написанном этим нарушителем, а известная степень стыдливости (отнюдь не сексуальной и не в первую очередь сексуальной) представляется мне необходимой предпосылкой, чтобы вообще признать писателя писателем. Кроме того, в литературе существуют те же искажающие отношения между наблюдающим субъектом и объектом наблюдения, какие мы знаем в физике, психологии, медицине и других науках: если бы был возможен способ наблюдения с полным отсутствием чувства стыдливости в наблюдателе, то литература, вероятно, лишилась бы человеческого содержания и созданное в конечном результате произведение тоже не было бы больше человеческим. Но для меня все это так запутано, и терминологически тоже; я только чувствую, что есть течения, которым надо противостоять.

Бесстыдство, разумеется, не идентично похвальбе и эксгибиционизму; они обычно порождают слабенькую литературку. Книга потрясающего бесстыдства — «Исповедь» Августина Блаженного [38] .

Смешно полагать, что между моральным (педагогическим, политическим, культурно-просветительным и даже этическим и культурным) и эстетическим существует прямая взаимозависимость и прямая пропорциональность, выраженная формой: «чем… тем», то есть примерно так: «Чем целомудреннее, тем ценнее эстетически; чем непристойнее, тем менее ценно эстетически». Пусть у культурно-просветительного деятеля будут свои права, но у меня есть мои, и я настаиваю на них, когда употребляю эти понятия не как оценки…