Чтение онлайн

— Ну, отец, — засмеялся Андре, — тогда ведь и вы могли быть тот самый cabron,который спустил Нениту вниз по тайному ходу!

— Только если бы она была со мной, а вокруг не было никого.

— А в часовне, — спросил Джек, — ты оставался на какое-то время один?

— Один? Так ты серьезно? Там было сборище активистов, они устроили ночные бдения у гроба, и эти мальчишки были везде — в часовне и снаружи.

— Но ведь в то время, около двух, — сказал Джек, — почти все спали?

— Да. Они дежурили по очереди, и, когда я приехал, у гроба сидели только три паренька — спорили о том, где игроки лучше: в «Криспа» или в «Мариваса», хотя тоже, несмотря на баскетбол, клевали носом. Так что я отослал их вздремнуть. Но не успели они уйти, как в часовню с ревом ввалились три здоровенных увальня, пьяные и все в крови. «Да тут, пожалуй, пахнет убийством», — сказал я сам себе. Но, оказалось, они только что зарезали козу для поминок. Спрашивать у меня, кто я, собственно, такой и какого черта там делаю, не стали — тут же грохнулись на колени у гроба и начали выкрикивать такие, знаете, молитвы, что кровь стыла в жилах. Я еще подобного не слыхивал: прямо по «Гамлету» — отмщение и все такое прочее! В конце концов запас их ужасных литаний иссяк, и они, шатаясь, убрались прочь, но только я решил, что мне выпала минута тишины и покоя, как ворвалась толпа подростков: искали гитару, которую у них кто-то одолжил или что-то в этом роде, — и, пока ее не нашли, часовню, можете мне поверить, поистине сотрясал трубный глас, способный мертвого поднять из гроба. Потом явилась какая-то разъяренная мамаша — разыскивала дочку, не вернувшуюся домой, за ней — ревнивый возлюбленный, желавший узнать, не там ли его любовь. Там, знаете ли, все время, пока я сидел, то и дело появлялись новые люди. А ты говоришь — один! Ха! Да передо мной была какая-то многоглавая гидра!

— А когда, отец, — спросил Андре, — вы последний раз встречались с гидрой?

У Джека с души словно камень свалился. Он сказал:

— Этот Грегги и его приятель дежурили раньше. Хотел бы я знать, оставались ли они там одни хоть какое-то время. Потому что если нет, то они и не могли спустить Нениту Куген по потайному ходу. И следовательно, перед нами все та же тайна — как она попала в пещеру?

— Звучит как у Шерлока Холмса, — заметил Андре. — А в котором часу она могла попасть туда?

— Последний раз ее видели живой около семи вечера, в субботу, а тело нашли в семь утра в воскресенье, но врач говорит, что смерть наступила раньше, примерно часов в пять. Так что оказаться в пещере она могла где-то между восемью часами вечера в субботу и пятью утра в воскресенье. Но в восемь вечера в субботу активисты уже сходились в часовню, а в воскресенье в пять они уже почти все проснулись и снова собрались там. В промежутке же все время один-два человека были у гроба, возле алтаря.

— А это трудно — проникнуть в потайной ход? — спросил дон Андонг.

— Очень. Он под алтарем. Сначала надо убрать переднюю стенку. Потом вынуть массу барахла, которое там навалено. Потом поднять тяжелую доску, под которой находится люк.

— И незамеченным все это проделать нельзя.

— Абсолютно невозможно, дон Андонг. А потом еще все надо вернуть на свое место, иначе будет видно, что что-то не так. Но алтарь был в полном порядке и ночью, и наутро — никто не заметил ничего странного. У них там алтарь старинный, с ретабло [95] , за ним священник служит мессу, повернувшись спиной к собравшимся. Когда служат мессу по-новому, приходится ставить стол.

— Знаю, я там бывал. Теперь мне ясно, почему на отца Грегги должно было пасть подозрение, раз он был там в ту ночь.

— Дон Андонг, а вы не знаете, где он сейчас? — (Джек чувствовал, что старец то ли чем-то смущен, то ли немного обеспокоен.) — Или ты, Алекс, ты не знаешь? Похоже, он сошелся с активистами.

— Да, я его встречал, — ответил Алекс и вдруг, сняв руку с колена отца, встал и направился к книжным полкам.

Андре с озабоченным видом вышел из-за кресла и уселся на подлокотник, словно сменив отца на посту.

— Отец всегда чувствует себя виноватым, когда священники и монахини примыкают к его движению, — сказал юноша.

— Ничего подобного! — взревел Алекс. — И не мое это движение! Это движение всех филиппинцев! А я не желаю, чтобы ваши священники и монахини принимали меня за одного из этих треклятых христианских социалистов вроде Почоло!

— Ладно, па, остыньте. Но, по-моему, скорее все-таки отец Грегги бежал от священнического сана.

— Отец Грегги Вирай, — сказал дон Андонг, словно возвращаясь из неведомых краев, — это человек, которому я многим обязан.

— Я знаю, — пожал плечами Алекс. — Они с Почоло стакнулись, чтобы подловить вас и вернуть в лоно матери-церкви.

— Твой Почоло всего-навсего попросил меня посетить курсильо,прежде чем обрушиваться на них с нападками.

— И вот мой пап а отправляется туда высмеивать, но остается для молитв.

— Вовсе нет, Алекс, вовсе нет. Как это сказал персидский поэт: «Я вышел через ту же дверь, в которую вошел». Все оказалось отнюдь не так плохо, как я себе представлял, и я намеревался дать вполне объективный отчет с указанием положительных сторон. Ты сам знаешь, насколько невежествен средний филиппинец в своей вере, а тут ему предлагают так называемый интенсивный курс христианства, рассчитанный на то, чтобы подвести его к личной ответственности перед Христом. Я, кстати, еще тогда считал это весьма похвальным. Если уж филиппинцу' суждено быть христианином, то лучше, конечно, быть христианином образованным.

— На что же вы в таком случае собирались нападать? — спросил Алекс.

— Hombre! [96] На то, что я тогда считал визгливой истерией. Собственно, я покинул курсильонакануне так называемой выпускной церемонии, когда все с рыданиями и воплями «Брат мой! Брат мой!» вешаются друг другу на шею. Это как раз то, что мне хотелось высмеять. Но случилась странная вещь. Когда я сел писать отчет, я не мог написать ни строчки. Слова не шли на ум. И так продолжалось несколько дней. Сажусь за стол — и… nada [97] .

— Какой это пророк, — спросил Алекс, — должен был проклясть и не смог?

— Но я, как видишь, в отличие от него не смог ни проклясть, ни восславить. Это было в августе семидесятого года, Джек, когда случилось землетрясение.

— То самое, что вскрыло пещеру, дон Андонг?

— Да, то самое. Я сидел как раз здесь, в библиотеке, пытался писать, и вдруг пол заходил ходуном. Тогда я сдался. «Que se joda el cursillo!» [98] — воскликнул я, разорвал лежавшие передо мной чистые листы бумаги и выбежал смотреть, не пострадал ли дом. А на следующий день — но слушайте, этого никто не знает, кроме меня и Андре…

— Дедушка, может, не стоит об этом и говорить?

— Я хочу, Андре, чтобы Джек и твой отец узнали правду о том, что они с ухмылкой называют моим обращением.

— Дон Андонг, у меня никогда не было и мысли…

— Послушай, Джек, я перед тобой в долгу за ту сцену, которую устроил здесь прошлый раз. C'oncholas, hombre [99] ,ты что, боишься откровений? Ну-ка присядь, и ты, Алекс, тоже садись. Это важно. Так о чем это я? А, землетрясение. Ну вот, на следующее утро я чрезвычайно плотно позавтракал, после чего спустился вниз взглянуть на статую Алехандро Великого. Ты ее знаешь, Джек, это наш знаменитый фонтан перед домом. Монике привиделось, что из-за землетрясения в паху у великого Александра образовалась трещина. Надо было пойти проверить. И вот, когда я приступил к осмотру, статуя стала исчезать во мраке. Августовское солнце, la flor de Agosto [100] , заливало ее своим светом, а я ничего не видел. Она погрузилась в тень.