Чтение онлайн

Следовательно, философствующие не удивились бы, если бы им удалось поднять философию до Божественного, до истин богословия и речений святых, и при возможности активно их использовать, и доказывать их как необходимые, а с их помощью доказывать иные истины, поскольку философия и богословие имеют много общих [положений]. И святые говорили не только на языке богословия, но и на языке философии и часто вводили [в свои сочинения] философские [понятия и принципы]. И потому христиане, желающие создать полную философию, должны в своих сочинениях не только собирать высказывания философов о Божественных истинах, но и идти значительно дальше, вплоть до того как будут осуществлены возможности всей философии. И потому [христианин], завершающий философию с помощью такого рода истин, не должен считаться богословом и преступать пределы философии, поскольку он может спокойно вести речь о том, что является общим для философии и богословия и о том, что равным образом может быть воспринято христианскими и нехристианскими философами. И помимо того, о чем говорили нехристианские философы, имеется много такового, и это, как собственное для философии и пребывающее в ее пределах, правильно философствующий должен собирать, где бы он таковое ни обнаружил, будь то в книгах святых, или в книгах философов, или в Священном Писании, или в исторических книгах, или где-нибудь еще. В самом деле, нет такого автора, [который в своих сочинениях] помимо того, что соответствует его основному намерению, не приводил бы по случаю чего-либо, являющегося более подходящим для чего-нибудь другого. И причиной тому является взаимосвязь наук, поскольку любая наука тем или иным образом зависит от другой. Но всякий, кто ведет повествование должным образом, должен указывать то, что является собственным [для его науки], а также необходимым и подходящим для ее достоинства. А потому, где бы он это ни обнаружил, он должен распознавать таковое как свое, присваивать как собственное и располагать в соответствующих местах. Вследствие этого философствующий христианин может собирать многочисленные высказывания, умозаключения и суждения из иных сочинений, в том числе из книг нехристианских философов, если только они являются подходящими для философии или общими для философии и богословия и могут быть равным образом приняты христианами и нехристианами. А если этого не происходит, то философия не дополняется, но во многом ограничивается. И это должно иметь место не только ради завершения философии, но и вследствие осознания христианином того, что любая истина должна возводиться к Божественному, чтобы ему подчиняться и служить. […]

После рассмотрения всего этого становится ясным искомое, и очевидно, что все языческие философы, поэты и сивиллы, какой бы мудростью они ни обладали, жили после истинных и верных философов, которые были детьми Сифа и Ноя и их сынов, которым Бог даровал возможность жить по шестьсот лет для того, чтобы они смогли завершить занятия мудрости, как говорит Иосиф в I книге Иудейских древностей, утверждая, что за меньшее время они не смогли бы завершить философию, прежде всего — из-за астрономии, в которой имеются значительные сложности по причине того, что небесное сильно удалено от смертных людей. Но Бог открыл им все и даровал им долгую жизнь, чтобы они завершили философию путем опыта. Однако из-за злодейств людей, злоупотребивших мудростью, таких как Нимрод, Зороастр, Атлас, Прометей, Меркурий (Трисмегист), Асклепий, Аполлон и др., почитавшихся из-за своей мудрости богами, Бог затемнил сердце толпы и понемногу применение философии сошло на нет, пока Соломон вновь не призвал ее и не довел до полного совершенства, как говорит Иосиф в VIII книге [Иудейских] древностей. И опять же вследствие грехов людских занятия мудростью пришли в упадок, пока их не возобновил Фалес Милетский и не распространили его преемники вплоть до Аристотеля, который довел [философию] до совершенства — насколько это было возможно для его времени. Но они были научены всему иудеями, как Аристотель говорит в книге Тайная тайных, поскольку языческие философы, такие как Нимрод и другие, жили после Сифа, Ноя, Сима и Авраама, а [другие] языческие философы, такие как Фалес, Пифагор, Сократ, Платон и Аристотель, жили после Соломона, который вторично довел до совершенства философию. И потому ясно, что совершенство в философии было, прежде всего, дано святым, патриархам и пророкам, которым равным образом одним и тем же Богом был открыт и закон Божий; и этого не могло бы случиться, если бы философия не соответствовала полностью священному закону и святым Божиим, а также не была бы полезной и необходимой для понимания, оправдания и защиты закона. Кроме того, как станет ясно из рассмотрения отдельных частей философии, она необходима для того, чтобы закон утверждался, доказывался, сообщался [нехристианам] и распространялся. И потому философия есть не что иное, как раскрытие Божественной мудрости с помощью обучения и труда, а потому существует одна совершенная мудрость, которая содержится в Священном Писании.

Итак, разъяснив, что существует одна совершенная мудрость, которая заключена в Священном Писании и [разъясняется] с помощью канонического права и философии … и что для пользы рода человеческого не нужна какая-либо другая наука, теперь я желаю перейти к тем главным [частям] этой мудрости, которые, прежде всего, требуют разъяснения. И имеется пять таких [частей], без которых не может быть познано ни человеческое, ни Божественное, и достоверное знание которых дает нам возможность легко постигать все. И первая из них — грамматика, представленная в чужих языках, от которых происходит мудрость латинян. Ибо невозможно, чтобы латиняне достигли необходимого [знания] о Божественном и человеческом, не обладай они знанием других языков, и [в ином случае] их не достигла бы мудрость, взятая сама по себе, и в приложении к Церкви Божией и остальным трем вышеупомянутым вещам [т. е. к государству верных, обращению нехристиан и опровержению тех, кого невозможно обратить]. Ибо все Священное Писание переведено с греческого и иудейского, равно как и философия переведена с этих же языков, а также с арабского.

Однако невозможно, чтобы свойства одного языка сохранялись в другом. В самом деле, выражения одного и того же языка различены у различных народов, как это явствует на примере французского языка, многие выражения которого различаются у французов, пикардийцев, нормандцев и бургундцев. И то [слово], которое уместно в пикардийском наречии, неуместно у бургундцев и даже у более близких французов; следовательно, куда большие [различия] имеются в случае различных языков. Поэтому то, что хорошо выражено в одном языке, невозможно перевести на другой, сохранив все те характерные особенности, которые таковое имело в первом.

В связи с этим Иероним в письме О наилучшем способе перевода говорит так: «Если я перевожу дословно, то это звучит абсурдно». …Поэтому ни один латинянин не сможет понять как должно мудрость Священного Писания и философии, если он не знает языки, с которых они переведены.

Во-вторых, следует учесть, что переводчики не имеют в латинском языке слов для [терминов] переводимых научных трудов, поскольку те не создавались изначально на латыни. И вследствие этого они используют бесчисленные слова из чужих языков, которые остаются непонятными для тех, кто этих языков не знает, неправильно произносятся и пишутся не так, как должно. Кроме того, что хуже, переводчики вследствие незнания латыни используют вместо латинских слова из испанского и других родственных языков, коим несть числа. …

В-третьих, надлежит, чтобы переводчик в совершенстве знал науку, труды по которой он переводит, и два языка — с которого и на который он переводит. [Но] только первый переводчик Боэций в полной мере знал возможности языков, и только Роберт, называемый Большая Голова [Гроссетест], знал науки. Прочие же ничтожные переводчики не знали многого как в науках, так и в языках, что показывают их переводы. Ибо в переводах, особенно книг Аристотеля, имеется столько искажений и чудовищных недостатков, что никто не может их понять. И один переводчик противоречит другому, и неоднократно встречаются ложные [толкования], что очевидно из сравнения разных переводов и текстов на разных языках.

Равным образом обнаруживаются многочисленные неточности и ошибки перевода и в тексте Святого Писания. Ибо Иероним доказал, что переводы Семидесяти Толковников, Феодотиона и Акилы [188] содержат много ошибок, которые получили распространение во всей Церкви, а все рассматривали перевод Семидесяти Толковников как образцовый, Иеронима же считали фальсификатором и исказителем Писания, пока не воссияла истина еврейского [оригинала], переведенная на латынь лишь одним Иеронимом. Но, чтобы не устрашить латинян чрезмерной новизной, он, по его собственным словам, иногда кое-что перенимал из перевода Семидесяти Толковников, иногда — из Феодотиона, иногда из Акилы, и поэтому многое опустил, а потому и [в его переводе] сохранилось значительное число ошибок…

Четвертое основание и причина необходимости знания языков заключается в том, что многие [сочинения], как философские, так и богословские, все еще отсутствуют у латинян. Ибо я видел греческий текст двух книг Маккавейских, а именно третьей и четвертой, и Священное Писание упоминает о книгах Самуила, Нафана, Гада и других, которые мы не имеем. Также, поскольку все подтверждение священной истории дано Иосифом в Иудейских древностях и поскольку все святые находят основу для своих толкований [священной истории] в этих книгах, то латинянам необходимо иметь эти книги в неискаженном виде. Но доказано, что латинские кодексы искажены в тех местах, которые значимы для истории, так что этот текст повсюду сам себе противоречит, что [конечно же] не есть вина столь великого автора, и, следовательно, происходит из-за плохого перевода и искажений, произведенных латинянами. И есть только [два] средства против этого: новый перевод или исправление [текста] в соответствии с отдельными исходными [списками]. Равным образом, [у латинян] отсутствуют некоторые книги великих учителей, таких, как блаженный Дионисий, Василий Великий, Иоанн Дамаскин и многих других. Некоторые из них, впрочем, перевел на латынь вышеуказанный епископ Роберт [Гроссетест], и кое-кто до него перевел и иные [книги], чей труд был очень полезен для богословов. И если бы книги этих [авторов] были переведены, то не только бы возросла мудрость латинян, но и Церковь получила бы большую помощь против греческих схизм и ересей, ибо они были бы побеждены посредством речений их святых, которым они противоречить не могут.

Равным образом и почти все тайны философии до сих пор доступны только на иных языках. Ведь переведены только [книги] общего характера, которые во многих случаях малоценны, да и из такового многое отсутствует. Ибо опущены целые книги по математике, физике и логике, помимо [книг], посвященных великим секретам наук и искусств и тайнам природы, которые не переведены до сих пор. К ним относится Вторая философия Авиценны, которую называют восточной, которая трактует о чистой философии самой по себе и которая «не боится ударов копий противников», а также Третья [философия], которая была создана в конце его жизни и в которой он собрал тайны опытов, как он сам отметил в прологе к своей Первой философии. Точно так же, хотя Аристотель и создал восемь основных частей естественной философии, которые содержат в себе много наук, первую часть мы имеем не полностью, а из прочих мы не имеем почти ничего. И то же в отношении метафизики, имеющей девять частей: хотя Аристотель и создал их, из всей метафизики, мы не имеем ничего достойного вследствие многочисленных и значительных ошибок [перевода]. Что же касается математики, то хотя имеются пять великих [книг], мы имеем только первую и отчасти вторую. То же относится и к логике: среди всех прочих книг [у нас] не переведена лучшая, а другая, вторая после нее по полезности, переведена плохо и не может быть постигнута, и все еще не имеет хождения, поскольку стала доступна латинянам только недавно, а также вследствие небрежности и ошибочности перевода.

И неудивительно, что я говорю, что это — лучшие книги логики. Ведь имеются четыре [вида] истинных аргументов: два движут теоретический разум, или рассудок, а именно, диалектический и доказательный, которые [движут нас] от несовершенного и начального состояния [189] , каковым является мнение, к обретению науки, которая является заключительным и полным состоянием, в котором успокаивается ум в созерцании истины. И это [последнее] состояние обретается только с помощью аргументированного доказательства. Но поскольку воля, или практический разум, благороднее теоретического, и добродетель вместе со счастьем бесконечно превосходят чистое знание, нам несравнимо более необходимо обладать аргументами, которые побуждали бы нас к действию при посредстве практического разума, особенно потому, что мы куда более слабы в этой части, нежели в области теоретического разума. Ибо мы охотно отведываем [плоды] с древа познания добра и зла, но не столь охотно — с древа жизни, с тем, чтобы обрести достоинство добродетели ради грядущего счастья. Поэтому надлежит, чтобы практический разум обладал своими средствами, так, чтобы он побуждался к действию посредством собственных аргументов, так же как теоретический — посредством своих. И поэтому необходимо, чтобы было изложено [учение] об этих аргументах, которыми обильно пользуется моральная философия и богословие. Ибо как теоретические науки охотно занимаются теоретические аргументами мнения и чистого знания, так и практические науки, а именно, богословие и моральная философия рассматривают аргументы, которые побуждают нас к практике, т. е. к благому деянию, и направляют к любви к вечному счастью…

И эти аргументы наиболее сильны в вещах спасительных, но слабы в чисто теоретических [науках], точно так же, как в чистом знании наиболее действенно логическое доказательство [190] , хотя оно совершенно бессильно в [науках] практических и в тех, которые относятся к спасению. В соответствии с этим Аристотель говорит в первой книге Этики, что математику нет смысла использовать риторический аргумент, а ритору — логическое доказательство, поскольку, как он говорит во второй книге, эта наука — не ради созерцания, но для того, чтобы мы становились благими.