Избранное
Шрифт:
«Dear Isabella, I love you . Will you ever believe it?
Jack.
PS: I bought the flowers with your money. Норе the change is O. K. Impudent, but adoring your, J.» [114]
Тошнота снова стала комом в горле, а потом растеклась липкой противной сладостью по зубам. Исабель не решалась притронуться ни к орхидеям, ни к чекам, ни к деньгам. Она поднесла записку к груди и зашептала, закрыв глаза:
– «Я люблю тебя». Подчеркнуто. «Можешь ли ты поверить в это?»
«Дорогая Изабелла»… Она зарылась лицом в подушку, но через несколько секунд протянула руку и нащупала целлофановую коробку. Ее пальцы притронулись к бархатистому цветку и погладили его сочные лепестки.
– Ай, Джек! Мне же больно!
– А какое у нее было лицо?
– Она понемногу осваивается…
– Что это значит? Мразь, гнилая плацента, ненавижу!
– Дай мне сказать, Джеки.
– Я весь внимание…
– У нее ни одна жилочка не дрогнула на лице.
– Это все, что ты выяснил?
– Я пытался подслушать за дверью, но она только вздохнула.
– Так получай за услуги!
– Ай! Еще нет! Джеки, пожалуйста! Еще нет! Да! Не прячь ремень. Бей меня ради того, что тебе любо, ради всего святого!
– Грязная тварь, черный сперматозоид, сопля вонючая, получай…
– О, Джек, еще нет! Но скажи мне, что для тебя сделать?
– На колени, жалкий Лавджой! Разве ты не слышишь гудка? Прощай, Тринидад. Мы отчаливаем, и скоро конец нашему
путешествию! Это до тебя доходит? Что ты станешь делать, когда путешествие кончится?
– Не знаю, Джек, но если еще раз, лишь один раз ты бы захотел, не только…
– Никогда, Лавджой! Больше этому не бывать! Ну-ка вставай, проклятое паучье! Скорее прячься в свою паутину.
– О Джеки! О!
«Родезия» отошла от Порт-оф-Спэйна во время ужина. После десерта Гарри пригласил Исабель подняться в салон и выпить кофе. Они уселись на мягкую софу и приветливо кланялись всем парам, которые прогуливались в ожидании кино. Проходивший мимо капитан поздоровался с ними («А-а! Молодожены! Ну как, довольны путешествием? Когда же вы придете на капитанский мостик?») Ни дать ни взять англиканский пастор. («Право, мне жаль, что от меня ускользнула возможность соединить вас, но в конечном счете мы все дети божьи, не правда ли? Ведь самое главное - это вера, а не обряды, да, да!») И старший механик («Наш пароход, наверно, слишком мал для вашего счастья? Признайтесь! Но по первому вашему желанию я проведу вас к машинам, чтобы вы получили представление о его размерах!»). И распорядитель игр («Мы о вас вспоминали на соревнованиях по крокету, мистер Битл. Должен вам сказать, сеньора, что вы вышли замуж за лучшего на «Родезии» игрока в крокет. В этом он скорее англичанин. No offense meant, I'm sure! [115] »). И пара североамериканцев среднего возраста («Наконец нам представился случай поздравить вас. Это самое романтичное событие за время нашего путешествия. Все в один голос говорят!»). И пара совсем пожилых англичан («Нет лучшего отдыха, чем морское путешествие. Нам грустно возвращаться домой. Тридцать четыре внука!»). И колумбийка с синими веками, одетая во все черное, говорила, пристально глядя в глаза Исабели. А в нескольких метрах от них за небольшим столом играл в карты Джек, он тасовал, раздавал, снимал карты, делал ставки, выигрывал, проигрывал и ни на миг не упускал из виду Исабели.
– Нам бы надо чаще встречаться! Ведь мы единственные латиноамериканки на пароходе!
– Да, я рада познакомиться с вами. Но слава богу, что нас лишь двое.
– Разумеется. Вы ведь только-только вышли замуж за своего белявого.
– Что?
– За белявого, ну, за блондина, за белокурого, как их у вас там называют.
– А-а! Да, да!
– Итак, до скорой встречи.
– До свиданья. Буду рада.
– Чем ты так заинтересовалась, дорогая?
– спросил Гарри, когда колумбийка удалилась.
– Ничем, Гарри, поверь мне. Я разглядываю людей.
– Вот видишь, как мило можно провести вечер на борту теплохода.
– Да, Гарри.
– Тогда почему ты такая грустная?
– Нет, я не грустная. Я спокойная, а это разные вещи.
– Любая женщина на твоем месте чувствовала бы себя счастливой. Не так ли?
– Да! Это я и хотела сказать. Когда человек счастлив, он спокоен. Правда?
– Конечно. Да еще при двух мужчинах. Я думаю, что ни одна женщина на пароходе не сумела заарканить двух мужчин сразу.
– Что ты имеешь в виду, Гарри, миленький, скажи мне ради бога! Ведь я умоляла тебя не напоминать мне больше об этом…
– Ты очень неосмотрительна: billet-doux [116] не прячут под подушку!
– Гарри!
– Oh God! [117] «Дерзкий, но обожающий тебя Дж.». Ты и неаккуратна и не слишком разборчива! Вот что, моя радость!
– Но я же…
– Да, все понятно. Зачем тебе отличаться от других женщин? Теперь, когда ты видишь, как я ревную, тебе нравится мучить меня!
Гарри нервно засмеялся, и лицо его сразу сделалось суровым. Исабель не знала, что сказать, но в ее взгляде проступило выражение самодовольства.
– Ты даже прическу изменила и краситься стала по-другому. Откуда у тебя эти подведенные брови и эти губы!… Исабель, я ведь с тобой разговариваю!
Она смело встретила пристальный взгляд Джека. Молодой блондин молча тасовал карты.
«Неге, sir», «Look here, daddy-o», «Come, sir», «Penny, daddy» [118] . Молодые негры яростно плавали вокруг «Родезии» и камнем уходили на дно, чтобы подобрать монетки, брошенные пассажирами. Несколько гребных лодок покачивалось на волнах возле этой команды добровольных ныряльщиков, которые выскакивали из воды с налитыми кровью глазами и густой пеной, стекавшей по подбородку. Среди них была одна-единственная девушка - негритяночка лет пятнадцати, стройная, худенькая, с едва намеченной грудью. Она кричала настойчивее всех, мгновенно исчезала под водой, показывая свои маленькие ягодицы, обтянутые старым зеленым купальником, острым копьем вылетала на поверхность и снова начинала истошно вопить;
– Look at me, daddy-o! Silver here, sir! Please! [119]
И ее огромные белые глаза, высматривающие монетку, сияли таким восторгом, словно она играла в какую-то увлекательную, веселую игру, а вовсе не зарабатывала на жизнь.
В полдень, нежаркий, подернутый зыбким маревом, моторные лодки «Родезии» перевезли на берег пассажиров, которым захотелось погулять по Бриджтауну.
Красные деревянные постройки и черно-зеленые заросли сакатона [109] , видневшиеся на побережье Барбадоса, контрастировали с окаймлявшей его белой полосой воды, которая покрывала почти бесцветный песок.
– Завтра мы будем в Барбадосе,- сказал Гарри своей жене, когда они после вечернего кофе вернулись в каюту, чтобы переодеться.- Это последняя остановка перед Майами… Из Майами мы полетим в Нью-Йорк, а оттуда поездом в Филадельфию. Я человек терпимый и вовсе не дикарь, Исабель. Мне понятно твое состояние. Этот проходимец влюбился в тебя! И надо полагать, помимо твоей воли… В такой ситуации ты еще никогда не бывала, да и вряд ли будешь. Вряд ли! В моем доме тебя ждет совсем другая жизнь. Вернее, та жизнь, к которой, очевидно, ты привыкла и к которой тебя готовили твои наставники. Словом, разберись во всем сама, Исабель. Побудь одна в Бриджтауне. Погуляй, если тебе захочется, с твоим странным поклонником. Можешь выпить с ним рюмку-другую! Да, да! Я тебе доверяю и согласен даже на это! Мне бы хотелось, чтобы ты посмотрела на этого человека, как говорится, при свете дня и поняла, что он самый обыкновенный лакей. Более того, я требую, чтобы ты выполнила мое желание. Пусть у тебя откроются глаза! Тогда мы снова обретем покой!
Пока Исабель спускалась по трапу в моторную лодку и пока сидела в этой лодке, быстро приближавшейся к причалу, она действительно думала только о письмах, которые ей хотелось послать тете Аделаиде и Марилу, чтобы рассказать им о чудесных событиях своей жизни: свадьбе, любви, новом лице, сделанном карандашом и помадой, двух мужчинах, желавших ее… Она мысленно отыскивала нужные слова, которые там, в Мехико, должны были вызвать восхищение, зависть, разочарование, тревогу, страх перед неумолимо надвигающейся старостью рядом с возрожденной молодостью, ощущение тюремной скуки рядом с безудержной радостью… «Какие у них будут лица?» - повторяла про себя Исабель с улыбкой, которая не имела никакого отношения к тому, как сладко и непроизвольно екало сердце.