Избранное
Шрифт:
В саду было много клумб в виде подков и геральдических лилий, много роз и кустарника. Живая зеленая ограда окаймляла одноэтажный красноватый дом в флорентийском стиле - с изящными колоннами и гипсовым фризом над портиком. В салонах, по которым он шел этим утром, слабый утренний свет играл на затейливых люстрах, мраморных статуях, бархатных портьерах, высоких парчовых креслах, витринах, золоте кушеток. У боковой двери в одном из салонов он задержался, взявшись за бронзовую ручку, но не открыл и не вошел.
«Это мы приобрели у знакомых, уехавших во Францию. Заплатили пустяк, но реставрация обошлась дорого. Я сказала мужу: предоставь все мне, положись на меня, я знаю, как…»
Толстяк легко и быстро соскочил со стула и отвел его руку, сжимавшую револьвер: выстрела никто не услышал - время было позднее и они были совсем одни. Да, наверное, поэтому выстрела никто не услышал - грохот растворился, осел на синих стенах комнаты. Шеф засмеялся и сказал, что довольно играть в игрушки, в опасные игрушки,- ведь все можно решить очень, просто. «Очень просто»,- подумал он. Пора все решать просто. Надо наконец и спокойно пожить.
– Какого черта меня не оставляют в покое? А?
– Это не так трудно, дорогой побратим. Но зависит от тебя.
– Ну, в чем дело?
Он не пешком шел сюда - его привезли. И хотя машина не выезжала из центра города, шофер порядком укачал его, сворачивая то влево, то вправо, превращая прямоугольную испанскую планировку города в лабиринт неощутимо всасывающих улиц. Все было неощутимым, как скользкая кургузая рука толстяка, который, смеясь, выхватил у него револьвер и снова сел, поблескивая глазками, грузный, потный.
– Скоро мы возьмем свое. Понял? Всегда дружи с матерыми волками, будешь с ними заодно - никто тебя не сожрет. Давай выпьем.
Они чокнулись, и толстяк сказал, что мир делится на заправил и мозгляков и что пришло время выбирать. Затем прибавил, что было бы жаль, если бы депутат - то есть он - не сделал бы вовремя правильного выбора. Ведь, по сути дела, все его дружки - смелые, хорошие люди и всем предоставляется возможность выбирать, но вот беда - не все оказываются такими сообразительными, как депутат. Втемяшилось некоторым, что им сам черт не брат, за оружие схватились. А ведь так легко пересесть с одного стула на другой, если не хочешь нажить неприятности и оказаться в дураках. Да сам он едва ли сейчас впервые сменил кожу. Как он прожил последние пятнадцать лет, а? Его завораживал голос, скользкий, по-змеиному шипящий голос, который выдавливался из прокуренной и проспиртованной глотки:- Или не так?
Толстяк пристально глядел на него, а он молчал, машинально поглаживая серебряную пряжку пояса, и вдруг отдернул пальцы: тепло - или холод - металла напоминало о револьвере, а он больше не хотел брать в руки оружие.
– Завтра будут расстреляны попы. Я говорю тебе об этом по дружбе. Я уверен, ты не с этой сволочью…
Загремели отодвигаемые стулья. Шеф подошел к окну и забарабанил пальцами по стеклам. Подав условный сигнал, протянул ему руку.
Он зашагал прочь от дома по зловонному переулку; впотьмах опрокинул урну с мусором - запахло гнилой апельсиновой кожурой и мокрой газетой. Толстяк, оставшись стоять в дверях, дотронулся пальцем до своей белой шляпы, а потом показал рукой, что авенида 16 Сентября - левее.
– Ну, что скажешь?
– Думаю, надо переходить к ним.
– Я против.
– А ты?
– Послушаю, подумаю.
– Нас больше никто не слышит?
– Донья Сатурно - свой человек, у нее не дом, а склеп…
– Вот именно, склеп, а не вертеп…
– С нашим мы вышли в люди, с ним, видно, нас и прихлопнут.
– Нашему- крышка. Этот взял его за горло.
– Что ты предлагаешь?
– Я считаю, каждому надо явиться с повинной.
– Пусть мне раньше отрубят уши. За кого ты нас принимаешь?
– Не понимаю.
– Существует порядочность.
– Не очень нужная в данный момент, а?
– Вот именно. Кому не по душе…
– Нет-нет, я ничего не говорю.
– Так как же - да или нет?
– Я говорю, нам надо выступить вместе, открыто за этого или за того…
– Пора очнуться, мой генерал, петух уже прокукарекал…
– Что же делать?
– Ну… кто что хочет. Каждому виднее.
– Как знать.
– Я-то знаю.
– Ты действительно веришь, что наш каудильо - конченый человек?
– Так мне кажется, так кажется…
– Что?
– Да нет, ничего. Просто кажется…
– А ты как?
– Мне тоже… начинает казаться.
– Но если наступит трудная минута - начисто забыть, о чем мы тут болтали!
– Есть о чем вспоминать!
– Я говорю - о всяких сомнениях.
– Дурацкие сомнения, сеньор.
– А ты помолчала бы. Иди, принеси нам выпить.
– Дурацкие сомнения, сеньор, да.
– Значит, всем вместе не годится?
– Всем - нет. Каждый - своей дорожкой, чтоб не остались рожки да ножки…
– …а потом -лакомиться желудком под одним дубком…
– Вот именно. Об этом речь.
– Вы идете обедать, мой генерал Хименес?
– У всякого свои поговорки.
– Но если кто-нибудь распустит язык…
– За кого ты нас принимаешь, брат? Или у нас тут не братство?
– Пожалуй. А потом припомнит кто-нибудь мать родную, и начнут его точить сомнения…
– Дурацкие сомнения, как говорит донья Сатурно…
– Самые дурацкие, мой полковник Гавилан.
– И полезут ему в голову всякие мысли.
– «Нет, каждый все решит в одиночку, и дело с концом.
– Итак, значит, каждый сам спасает свою шкуру.
– Не теряя достоинства, сеньор депутат, только не теряя достоинства.
– Не теряя достоинства, мой генерал, разумеется.
– Итак…
– Здесь ни о чем не говорилось.
– Ни о чем, абсолютно ни о чем.
– Если бы знать - правда ли дадут прикурить нашему верховному?
– Какому - прежнему или теперешнему?
– Прежнему, прежнему…
Chicago, Chicago, that toddling' town… [32]
Донья Сатурно остановила граммофон и захлопала в ладоши:
– Девочки, девочки, по порядку.
Он, улыбаясь, надел соломенную шляпу, раздвинул занавески и краем глаза увидел в тусклом зеркале их всех: смуглых, напудренных и намазанных - глаза подведены, черные мушки посажены на щеках, на грудях, около губ. Все в атласных или кожаных туфлях, в коротких юбках. Вот и рука их церберши, тоже напудренной и приодевшейся:- А мне подарочек, сеньор?
Он знал, что все удастся, еще тогда, когда стоял в садике перед этим домом свиданий, потирая правой рукой живот, вдыхая свежесть росы на плодах и воды в бархатисто-грязном пруду. Да, генерал Хименес снимет синие очки и станет тереть свои сухие веки, а белые чешуйки запорошат ему бородку. Потом потребует, чтобы с него стащили сапоги, ссылаясь на то, что устал, и все покатятся со смеху, потому что генерал задерет юбку у склонившейся к его ногам девушки и покажет всем ее округлые темные ягодицы, обтянутые лиловым шелком. Но присутствующих привлечет другое, еще более удивительное зрелище - его глаза, всегда скрытые за темными очками, теперь обнажатся: большие скользкие улитки. Все - братья, друзья, приятели - раскинут в стороны руки и заставят юных пансионерок доньи Сатурно снимать с них пиджаки. Девочки пчелами будут виться вокруг тех, кто носит военный мундир,- откуда же им догадаться,' что таится под кителем, под пуговицами с орлом, змеей и золотыми колосьями. Он смотрел на них, этих влажных бабочек, едва вылезших из коконов, порхающих с пудреницей и пуховкой в смуглых руках над головами братьев, друзей, приятелей, которые в залитых коньяком рубашках - вспотевшие виски, сухие руки - распластались на кроватях. Из-за стены доносились звуки чарльстона, а девочки медленно раздевали гостей, целовали каждую обнажившуюся часть тела и визжали, когда мужчины щипали их.