Избранное
Шрифт:
И вот она поднимается, кричит, царапает зеркало грязными пальцами, оставляя на нем разводы розового цвета, потом, плача навзрыд, замазывает его целиком, срывает бигуди и - бац!
– сбрасывает на пол все, что стояло на узком неудобном столике, и в комнате перемешиваются запахи пролитых духов, рассыпанной пудры, раскрытой помады, кремов, румян; она бессильно склоняет голову, видит в мутном, закрашенном зеркале свое лицо с бороздками от слез, тут же открывает баночку с жидким кремом, снимает салфеткой все следы косметики, берет маленькую бритву-грабельки, намыливает подмышки и сбривает коротенькие волоски, потом вытирается влажным полотенцем и - ну где же дезодор?
– ищет тюбик повсюду. Ищет, оглядываясь по сторонам, сидя на табуреточке у зеркала, а потом ползает на коленках по узкой каюте, подбирая заодно все разбросанные вещи, Гарри, Гарри, она не успеет, будет плохо выглядеть! О Гарри, Гарри…
– Как бежит время! Четыре дня назад мы были в Акапулько, а завтра подойдем к Панаме! Где кончается твое путешествие?
– В Майами. Оттуда я полечу в Мехико. Так решено заранее и…
– И мы, наверно, никогда больше не встретимся.
– Гарри! Гарри!
– Каждый из нас вернется домой. Обязанности. Дела… Забудем об этом путешествии. Вернее, не придадим ему особого значения. Все покажется коротким сном.
– Нет, Гарри, так быть не может!
– А как же?
– Но ведь я почти ничего не знаю о вас… о тебе…
– Гаррисон Битл. Тридцати семи лет, клянусь, хоть все дают мне много меньше. Местожительство - Филадельфия, Пенсильвания, США. Католик. Республиканец. Гарвард и Кембридж. В городском доме- четырнадцать комнат. Дача в заповеднике. Кое-какие ценности. Полотна Сарджента, Уистлера и Уинслова Гомера. Характер - скромный. Костюмы от «Братьев Брукс». Любитель собак и лошадей. Заботливый сын. Мать - милейшая вдова шестидесяти лет с твердым характером и слабой памятью. Теперь темная сторона жизни - десять часов ежедневной работы. Биржевой агент. Ну как? Устраивает?
– Я… я не… то есть я хочу сказать, что у вас очень хорошая жизнь. Тетя Аделаида говорит, что в ее времена все было таким шикарным… и праздники, ну и люди, все. А вот мне, мне уж не довелось это увидеть… училась в интернате Святого Сердца. Ну а после? Молодые люди в наш дом не ходили, да и я, по правде сказать, не очень о них думала. Девочки о них говорили, только мне казалось, что они просто-напрасто сочиняют. В общем-то, и я жила хорошо, нет, правда! То есть я не думаю, что моя жизнь чем-то отличается от жизни других людей. Вы понимаете меня, Гарри? Гарри!
Никогда еще сомнение не предвещало такой твердой уверенности. Никогда еще уверенность не выражалась таким словом, такими словами, как страх и наслаждение, словами, которые обозначали то, что снизу вверх пронизывало позвоночник Исабели, ослабевший холодеющий позвоночник, трепетно чуткий к кончикам сильных пальцев Гарри, ласкавших ее спину, можно сказать - обнаженную спину, так много электричества было в этих пальцах, скользивших по вечернему платью, сшитому из матовой ткани в звездочках-дырочках, которое застегивалось сзади. Сомнением, уверенностью, страхом и наслаждением - всем сразу был этот холодный бессильный пот, который Исабель ощущала как нечто отдельное от своего смеющегося тела, упрямо чуждого сейчас прежней осмотрительности. Сомнением, уверенностью, страхом и наслаждением была и эта горячая дрожь, которая разрушала систему сосудов, пульсирующих, ощутимо теплых, наделенных теперь особой чуткостью и стремительно рвущихся к поверхности кожи. И вяжущий привкус, который чувствовал ее язык, плотно прижатый к мягкому бугристому небу. И усталость рук, покорно лежавших на плечах Гарри. Сомнение, уверенность, страх и наслаждение были и в страшной тяжести ее ног, безвольно, безотчетно передвигавшихся по танцевальному салону, едва освещенному синими огоньками, рассыпанными в ночном небе. И в странном исчезновении только что кружившихся возле них пар. Вернее, в том, что их перестала замечать Исабель, та, что сейчас откровенно и робко прижималась к Гарри, та, что старалась коснуться прядкой волос отворотов его пиджака, та, что приникала головой к его шее, к свежему аромату лаванды.
Не стало вдруг ни джентльмена с белыми подкрученными усами, ни маленького человечка с седоватой козлиной бородкой, ни калифорнийской учительницы, задрапированной в красный шелк, которая только что скользила по залу, поигрывая пальцами, ни этого молодого блондина, который то и дело оказывался рядом и смотрел на нее в упор и даже подмигивал ей время от времени, пока она кружилась в объятиях Гарри, то находя, то теряя мелодию, прислушиваясь к биению собственного сердца.
– Ну, Исабель! Идем на палубу!
– Гарри, я не должна. Я никогда…
– Сейчас там никого нет.
И эта светящаяся полоса, эта теплая пена неподвижной ночи увлекла в свое обреченное смятение все мысли о Марилу, о тете Аделаиде, о магазинчике на улице Ницца и уютной квартирке на Гамбургской, бросила их к смолкшему винту, разорвала, превратила в клочки моря, а потом швырнула в темноту и оставила Исабель - потерянную, сникшую, влажную, с закрытыми глазами, с приоткрытым ртом, с горячими струйками слез - в объятиях Гаррисона Битла.
– Ну, расскажи, какая была свадьба, Джек?
– Романтичная, Билли, романтичная, как в старом фильме с участием Филлис Калверт.
– Неужели они никого не пригласили?
– Нет, они были только вдвоем в церкви возле «Хилтона». А я подсматривал за ними из-за колонны. Эти вещи меня очень волнуют.
– Дай-ка мне половинку твоего безе!
– Больно много просишь и мало даешь взамен. Не забывай, что ты мне теперь не ровня!
– И раньше не был! Попомни мои слова: я еще увижу, как ты моешь уборные.
– Ну а пока?
– Ладно уж. Скажу Ланселоту, чтобы он оставил тебе бутылку.
– Вот это другой разговор, Билли.
– Э-э! Обезьяна и в шелку обезьяна…
– Скажи, какой догадливый! Она точно была одета в белое шелковое платье и вуаль из органди.
– Я имел в виду тебя, кретин!
– Billy, you're a bloody bastarб! [93]
– Ну хватит. Давай говори, оставить тебе эту бутылку или нет?
– Бутылка пива! Да рядом с тобой старый Скрудж [94] - ангелок! Разве я могу предложить своим друзьям бутылку пива, пока мы не разопьем с ними бутылку вина? Ты думаешь, это подходит моему положению джентльмена?
– А мне плевать… Лучше рассказывай.
– Она, значит, была вся красная и заплаканная. Ну а мистер Битл - само достоинство: синий пиджак, белые брючки, прямо смерть бабам.
– Ишь ты! Мистер Битл - настоящий джентльмен. Его вполне можно принять за англичанина. И я не постесняюсь сказать тебе, что он настоящий красавец. И уж намного моложе ее, это бросается в глаза, когда они рядом.
– Да… нет у тебя сердца. Ну что может знать старая сушеная ящерица про любовь?
– Ишь ты! Я бы мог научить тебя кое-чему, но где тебе, сопляку, понять. В наше время…
– Кончай вдаваться в историю и дай мне заработать мою бутылку. Забавная, надо сказать, была картина, когда они вышли из церкви. Она хотела пойти в вуали, а он ни в какую, взял и сорвал ее без долгих разговоров. Ну она, милочка, в слезы, целует эту вуаль, а ему хоть бы что: застыл рядом, точно часовой у королевского дворца. Хорошее начало для медового месяца!
– А ты слышал, о чем они говорили?
– Откуда, дурак! Ведь мне нельзя было подходить к ним близко! Соображаешь? Потом они направились в отель по такому пеклу, какое бывает только в Панаме, когда кажется, что тебя сунули прямо в ад. У сеньоры платье все пропотело и торчало на заду хвостом. Но Гарри как ни в чем не бывало, истинный лорд. В общем, вошли они в отель, она сразу посылать телеграммы, а мистер Гаррисон уселся за стойку: потягивает себе пунш и смотрит на этих разряженных макак, которые отплясывают тамборито.