Избранное
Шрифт:
Енька попятился и пошел к врачихе. Он приоткрыл дверь и заглянул в кабинет. Возле стола, боком к Еньке, сидел на табуретке главный врач. Позади него стояла врачиха, положив ему руки на голову и перебирая волосы. Она стояла с закрытыми глазами.
Енька спустился в подъезд и вышел на улицу. Он приблизился к лавке и посмотрел на человека, лежащего скорчившись. Он присмотрелся в темноте и с удивлением сказал:
— Калина?
— Я, — сказала Калина, — Зови кого-нибудь. Сама не дойду.
— Сейчас, — сказал Енька. — Я их кого-нибудь позову все-таки.
— Постой, — сказала Калина. — Ты видел, что ли?
— Видел.
— Старуха-то, стервочка, и говорила, что кто-то в окошке есть. Никому не болтай.
— Ладно.
— Да. Вот что. Мать вчера к тебе собиралась. Не была?
— Нет.
— Ты выписывайся.
— А чего?
— Ничего. В поле весь белый день, а огород убирать некому. По ночам роется. Тебя жалеет, а сама дохнет.
— Я и так, — сказал Енька.
— Ну иди зови, а то умру, — сказала Калина.
Енька взбежал в коридор, направился к кубовой. Он постучал, никто не отозвался. Тогда он распахнул дверь. Сестра стояла возле титаника и надевала халат.
— Ай да парень, — сказала сестра, взглянув на Еньку, и улыбнулась.
Она застегнула халат на две пуговицы и подняла со спины мокрые волосы.
— Скорей, — сказал Енька.
— Чего тебе, скороспешка? — опять улыбнулась сестра, обматывая длинные желтые волосы вокруг головы, поверх горячего веселого лица.
— Там человек на лавке, — тихо сказал Енька. — Умрет, поди.
— Так я же знаю это стихотворение, — сказал Енька снизу, из сада.
— Нет, вы не знаете его, — сказала Гера сверху, из окна.
Она свесилась через подоконник, смотрела невесело, и видно было, что эту ночь она тоже не спала. Она прочла вторую строфу этого стихотворения.
— Знаю, — сказал Енька из сада.
— Не знаете, — сказала Гера из окна. И прочла строфу третью.
— Вот и знаю. Мы его в школе учили.
— Вы учили только то, что я вам прочла. А последняя строфа там опущена. Но без нее нет стихотворения. Вот послушайте:
Ты скажешь, ветреная Геба, Кормя Зевесова орла, Громокипящий кубок с неба, Смеясь, на землю пролила.Енька молчал.
— Ну и вот. Ведь так? — сказала Гера.
— А кто такая Геба? — сказал Енька.
— Геба — это юная богиня. У Зевса есть орел. И вот этого орла она обычно кормит напитком богов — нектаром и амброзией. Это — напиток бессмертия и молодости. Представляете, сидит Зевс в своем сиянии на Олимпе, высоко над облаками. Рядом Геба. У Зевса в руках молнии. А она веселая и беспечная, как все молодые люди. Она, нечаянно или нарочно, пролила кубок. И смеется. А напиток льется на людей, на поля — растут травы, зеленеет лес и молодеют от этого люди. Прекрасно?
— Угу, — согласился Енька.
— Вот теперь, когда будущей весной придет гроза, вы сразу вспомните обо мне. Хорошо?
— Хорошо, — сказал Енька.
— Вы не забывайте меня.
— Нет. Я еще приду.
— Приходите, но вообще не забывайте. Никогда.
— Ладно, — сказал Енька. — Мне врачиха все равно велела еще прийти провериться.
— Гера, тебе нельзя на холодный воздух, — послышался в коридоре вежливый голос главного врача.
— Вот видите, меня уже и гонят, — улыбнулась Гера.
Она скрылась в палате. Енька постоял в саду, вышел на улицу и направился домой.
Светило раннее утро. Вставало солнце. Над землей слоился туман. В тумане слышался шорох. Наверное, там, над самой землей, шел ветер, он был легкий и перебирал травы. Туман поднимался, и жаль было, что он поднимается.
На пустынной площади села расхаживали гуси. Они поднимали головы и смотрели в небо поверх домов, поверх труб, из которых тянулся дым, поверх дыма. Гуси поднимали головы и все всматривались, не летят ли где-нибудь горизонтом дикие гуси, чтобы найти их взглядом и долго смотреть им вслед.
Но радио на площади уже говорило. Оно говорило мужским внушительным голосом. И этот голос через каждые несколько слов повторял одно и то же слово:
Енька шел мимо школы, вдоль забора. Он смотрел под ноги, как бы припоминая что-то. И в земле, истоптанной множеством ног, он заметил что-то красное. Енька ковырнул землю носком сапога. Это была старая, истертая тридцатирублевая бумажка. Она была истерта, но не выцвела. И кто знает, может быть, она лежит здесь уже больше года…
Далеко в поле, спустившись в лощину, Енька еще долго слышал радио, шагая сквозь туман. Слова уже сливались, разобрать их стоило труда. Но одно из них раздавалось даже издали громко и напряженно. Голос произносил его особо, и далеко за Иртышом оно отдавалось. А там повторяли его печальным женским вздохом, будто звали к себе:
— Сталинград!
С другой стороны, в дальнем поле, тоже отзывался кто-то — голосом детским, вопросительным:
— Сталинград?
Ближе, под берегом, отвечал обоим этим голосам третий, мужской, отвечал угрюмо, но успокоительно:
— Ста-лин-град…
А в лесах за Иртышом слово уходило все дальше и дальше аукаться и откликаться:
— Ста-лин-град…
— Ста-ли-гра…
— Ста-ли…
— Сты-э-о-у-а-а-а…
По лощине густо двигался туман, и Еньке все казалось, что впереди кто-то маячит. Он пригляделся, но никого не увидел.
Енька прошел в сад смороженной, словно синим железом прохваченной дорожкой. Дорожка, еще усыпанная листвой, скрипела под сапогами, как мартовский снег. Здесь по-прежнему дул ветер, теперь он посвистывал в облетевших деревьях. За дорожкой сторож деревянными граблями сгребал почерневшую листву.