Чтение онлайн

Тогда пришла страшная и удивительно молчаливая осень. Именно тогда я впервые заметил, как унизительно и как страшно выглядят деревья, потерявшие листву. Особенно когда на них ложится сухой мороз, он покрывает все каким-то скудным инеем, напоминающим старческую обветшалую седину. Я шел еловою длинной аллеей вдоль той, другой, стороны нашего озера, и белесые ветви деревьев смыкали надо мной свои когтистые ветки. Я поглядывал за озеро, за черную воду его узкой губы, в гору — на огни села. Вон ярко замерли большие фонари на центральной усадьбе, оцепенели. А выше на пригорке горит печальный стойкий огонек в одноэтажном доме директора Васильева. Там не спит, там воспаленно бьется над лекарствами, над шприцами осунувшаяся, оглушенная горем жена Виктора Васильевича. И я все время вижу перед собою его большое и красивое лицо, болезненный и тусклый жар зрачков. Шагая здесь сквозь сомкнутые ветки окостеневших сосен, елей, берез, черемух, под поблекшими и тоже вроде бы окостеневшими звездами, я шагаю сквозь бесконечные белые ворота скорби, в которой все заледенело.

А ведь совсем недавно — кто бы мог подумать… Не прошло и трех месяцев. Где-то во второй половине лета прошел слух, будто Виктор Васильевич избит на прудах браконьерами: несколько, мол, шоферов из опочецкой автоколонны поздно вечером прикатили на пруды воровать недозрелого мелкого карпа. Шоферы были пьяны. Сразу после этого Васильев попал в больницу, как говорили, с какой-то легочной простудой. Там он пролежал недели две, время было горячее, шла уборочная. После больницы я встретил Виктора Васильевича на озере, как раз напротив просвирни. Из окна увидел я его высокую фигуру, неторопливую и уверенную в движениях. Там на берегу вообще толпился сегодня люд. Бригада невельских рыбаков закинула в озеро огромную сеть и теперь тянула ее лебедкой и моторным баркасом. Полупьяные расхристанные рыбаки там на берегу уже затевали всякие сделки на еще не пойманную рыбу с местными жителями. Огромный Васильев возвышался над всеми, он поглядывал на невельчан и недовольно раскачивался.

— Вот, Юрий Николаевич, — сказал он мне, здороваясь и указывая огромной, длинной ладонью на рыбаков, — наша страшная беда. Пьем где ни попало. Смотрю и удивляюсь, как они не утонут, эти бедолаги. Кто их только такими на работу выпустил?

— Ну как со здоровьем? — спросил я.

— Нормально, — пожал плечами Васильев. — Чего со мной, с таким, сделается? Похрипывает, правда, пока что-то в груди. Но пройдет. Теперь не до болезни, время горячее.

— Браконьеры, я слышал, к вам на пруды повадились?

— И не говорите, хоть вооруженную охрану ставь, — Васильев даже побурел лицом, — того и гляди пришибут. Лезут, как мухи на огонь. Я уж думаю, не лишиться бы мне жизни из-за этих прудов. Народ ведь всякий есть.

— Это тоже наша беда, — сказал я.

— Да еще какая, — тяжело вздохнул Васильев, — вот о чем, Юрий Николаевич, писать-то надо бы.

К вечеру рыбакам пришлось, как говорится, сматывать удочки. Васильев проверил у них документы, и выяснилось, что в глубоковских озерах бригада ловить рыбу вообще разрешения не имеет.

После этого августовского дня мы с Васильевым встретились совсем при других обстоятельствах. На Всесоюзном радио понравились два моих очерка о Глубоком, и мне предложили выступить в передаче «Писатель у микрофона». Я записался на студии, материал почти мгновенно направлялся в эфир, и я прямо из Москвы позвонил в Глубокое, чтобы предупредить Васильева и его работников. Мне ответили из конторы совхоза, что Васильев лежит в опочецкой больнице. К этому времени, между прочим, на Центральной студии документальных фильмов уже решался вопрос о съемках двухчастевой ленты. Фильм задуман был цветной, широкоэкранный, и главным героем его должен был сделаться Васильев. Стояла середина октября 1975 года.

Вернулся я в Псков буквально за день до передачи, позвонил в Опочку, попросил райком партии, моего давнего знакомого, первого секретаря Иванова Александра Ивановича. Александр Иванович довольно грустным голосом сказал мне, что Виктор Васильевич в Пскове и лежит в онкологической клинике. Я тут же позвонил в клинику и попросил дежурного врача передать Васильеву, что завтра в девять часов утра по Всесоюзному радио будет передача о его хозяйстве и о нем самом. Но решиться пойти к Васильеву сразу, в этот же день, я не смог. Пришел я к нему дня через два.

Я пришел к Васильеву в это здание, одно приближение к которому, во всяком случае новичка, не особенно-то радует. Но люди как люди. Все здесь спокойны, деловиты, обыденны и даже временами, как и во всяком другом заведении, грубоваты. Хотя, казалось бы, само собою разумеется, что здесь-то обстановка должна быть гораздо бережнее и даже ласковее, чем где бы то ни было. Но и больные здесь такие же, как и везде, в меру озабочены, в меру беспечны, рассказывают анекдоты, где-то даже играют в домино. Жизнь есть жизнь. Я не заметил здесь только курильщиков. Значит, все-таки можно бросить эту заразную привычку, когда подопрет смертельная опасность. А ведь не лучше ли было бы сделать это раньше, не под страхом близкой смерти, когда, может быть, уже поздно. Впрочем, думаю, где-то курильщики были и тут, просто я их не видел…

Васильева здесь уже хорошо знали. Он только что вернулся из процедурной. Его окликнули. Виктор Васильевич вышел из палаты, и я растерялся. Из-за полустеклянной двери вышел огромный поправившийся и порозовевший Васильев. Он провел меня в небольшую хозяйственную комнатку, затворил раскрытое окно, сел на табуретку, мне предложил сесть. Он и здесь чувствовал себя основательно, хозяином положения.

— Что говорят? — спросил я.

— Плеврит. Плеврит с каким-то длинным названием, его не то что запомнить, а и выговорить трудно, — улыбнулся Васильев. — Я забыл название. Запустил я его сильно. Если бы, говорят, сразу пошел к врачу, дней сорок всего полечился бы. А я вот тогда и в Опочке даже не вылежался. Теперь обещают не меньше четырех месяцев. Давали они мне книжечку почитать об этой болезни, так там написано, что ее по году и более лечат.

— Ну а как вы себя сейчас чувствуете?

— Сейчас лучше. Из меня, знаете, литра два или три гноя выкачали. Из легкого. Так запустил. И сейчас дышу только верхушкой, а бок весь как-то скован. Словно кол в левый бок всадили. А так кровь, говорят, хорошая, туберкулеза нет.

Поговорили о Глубоком, о погоде, о делах вообще. Виктор Васильевич вспомнил, что так и не добрался до клубной лестницы. Действительно, когда-то великолепная деревянная лестница от подножия холма до крыльца клубного разваливалась. И все не доходили до нее руки.

— Вот сухой штукатуркой мы клуб уже обили. Теперь вот выйду отсюда, горячая пора прошла — и за лестницу возьмемся. — Виктор Васильевич весь оживился и о чем-то легко и как-то радостно задумался.

Он совершенно не был сейчас похож на больного человека. Отдохнувший, уверенный в себе, розовый и покрепчавший, он выглядел богатырем. Только в груди у него шипело и посвистывало.

— А ведь меня сначала в областную больницу направили, — вдруг посмотрел он на меня, как бы отвечая на мой законный, но пока не задаваемый вопрос. — Мест там не оказалось. Тогда в госпиталь. Госпиталь не принял. Все-таки я человек не военный. И только тут в то время места были. А ждать, сами знаете, некогда. Чувствовал я себя плохо. Сюда и поместили. Да вроде отсюда, говорят, и увозить-то теперь на короткое время смысла нет. А лечение и медикаменты здесь лучше, чем в другом каком месте. Так что вот здесь пока и отлежу.

Я сказал, что получил разрешение на съемки фильма о Глубоком. Васильев обрадовался, предложил зимой снять свадьбу.

— На тройках, Юрий Николаевич, снимем. У нас отличные кони есть. Такие тройки вам запряжем! По снегу, по морозцу полетят. Куда с добром! А лестницу починим. И молодые по новой лестнице в свадебных нарядах спускаться будут. А внизу машины их ждут, поезд свадебный. А клуб разрисуем. Только вы хорошего нам художника подыскивайте…

— Насчет художника не беспокойтесь, — успокоил я.