Чтение онлайн

Шамай хотел спросить про убитых, но тут поднялся такой гам, что все вылетело из головы молчуна.

— Шнапс, ребята!

— Ура, ром!

— Стройся!

Солдаты с котелками моментально выстроились в очередь. Мало у кого нашлись фляги. Их порастеряли дорогой. У Шамая фляжки тоже не было. Он медленно продвигался вперед и время от времени перекидывался словом-другим с солдатом, стоявшим перед ним.

— Не скоро дело движется!

А сосед всякий раз отвечал:

— Матерь божья, ох, и напьюсь я сегодня! Вот увидишь, как напьюсь.

Он тоже был из молчунов, женатый, но пока бездетный человек.

Когда каптенармус произносил: «Следующий!» — солдаты продвигались на шаг вперед. Каптенармус с казначеем и их ездовой, которых батарея дружно ненавидела за то, что они обворовывали солдат, соорудили из ящиков что-то вроде прилавка.

— Матерь божья, ты увидишь, как я напьюсь, — сказал молчун в последний раз и подставил котелок. Шамай услыхал, как солдат шепчет:

— Пан каптер! Дайте еще пол-литра. Заплачу пятьдесят марок. Пол-литра за пятьдесят марок!

Каптенармус зачерпнул следующие пол-литра и рявкнул:

— Катись, катись подальше! Следующий!

— Сто марок!

— Убирайся к чертовой матери! Следующий!

— Пан каптер… Сто…

— Пшел прочь, к дьяволу… Нахальная рожа.

— Тоже мне вояка, падло этакое! — зашипел молчун и побрел в темноту.

— Что ты сказал? Что ты сказал!

Каптенармус вскочил. Звякнуло что-то металлическое. Должно быть, опрокинул котелок.

— Не подходите ко мне, ром мой прольете, — чуть не плача, умолял молчун, но когда заметил возле себя каптенармуса, взревел: — Приколю штыком, как свинью! — И вдруг тоскливо взвыл, словно зверь: — Убью, убью!

Никто даже не улыбнулся — молчуны зря такого не скажут.

— Погоди, нахальная рожа, мы еще посчитаемся!

Налили и Шамаю. Куда же ему деваться? Каждый, конечно, возвращается домой. Где же лучше? И Шамай отправился к трем мертвецам. Он понюхал котелок. И вправду ром! Стало весело на душе, ноздри раздулись, как у загнанного животного. Он поднес было котелок к губам. «Нет, лучше досчитаю до десяти!.. Десять! А потом еще раз десять!» Но едва Шамай дошел до восьми, котелок поднялся сам собой, и Шамай жадно припал к нему. Теперь закурить. Он забрался в повозку и поставил котелок на полотнище палатки, куда-то в середку, прямо на живот покойника. Потом протянул руку за спину и, нащупав ноги убитых, усмехнулся. Взяв в руки котелок, он засмеялся: теперь мертвецы больше не пугали Шамая.

— Матерь божья, ну и натерпелся я страха, — бормотал молчун где-то рядом с повозкой, внизу, у ног Шамая. — Сроду так не пугался. Попробовал бы он у меня вылить ром, я бы… штыком его… штыком, как свинью. Матерь божья, ох, и наберусь же я сегодня!

И молчун затих.

Шамай посмеивался, прислушиваясь к знакомым добродушным словам, но молчуна не окликнул.

— Матерь божья, и капли не осталось! Да как это можно? — Что-то лязгнуло. Должно быть, молчун отшвырнул котелок. — Ребята, опомнитесь! Продайте хоть капельку рома! Даю сто марок за пол-литра. У каптера разума ни на грош, будьте хоть вы чуточку поумнее! Побойтесь бога! Я хочу вдрызг напиться! Христиане! Шли бы вы подальше… не христиане вы, нет! Вы язычники, безбожники, как наш каптер. — Голос молчуна затерялся где-то между повозками в лесу, потом снова возник, загремел с необычайной силой: — Сто двадцать марок, дурья твоя башка! Возьми их с собой в могилу! Подавись немецкими бумажками!

Вслед за тем раздался чей-то веселый смех:

— Хи-хи!

Шамай развеселился. Улыбаясь, он заглядывал в котелок, — хотелось узнать, сколько там еще остается. Но было темно. Тогда он опустил палец и стал им помешивать ром. «Кашку варила, варила…» — напевал он и никак не мог вспомнить, какие слова дальше. И песенка ли это или просто стишок? Кто-то, отчаянно бранясь, прошел мимо повозки с убитыми. Шамай испугался, подумав, что это молчун, который хочет купить у него ром. Он поднес котелок к губам, собираясь вылить в рот остатки. Шаги стихли, а Шамаю вдруг стало плохо. В желудке что-то поднялось. Ко лбу, потом к щекам будто приложили ледяную ладонь.

«Сейчас меня вывернет», — подумал он, сожалея о выпитом и невыпитом роме. Он преодолел тошноту, залпом проглотил остатки рома и ему показалось, что все его нутро запылало. Он хотел было закричать: «Горю, братцы! Пропал!» — но тут тошнота прошла и Шамай начал смеяться до слез. Он встал на дышло, подняв котелок над головой. «В какую лошадь бросить? В Уршулу? В Урну? Жаль, что нет второго котелка. В Уршулу!» Но котелок полетел куда-то в сторону, не попав в широкий лошадиный круп. Шамай удивился. Спрыгнул на землю. Он держался за дышло левой рукой, а правой шарил вокруг себя. «Где лошади? Украли лошадей! Братцы, лошадей увели! Мои лошади!» Перебирая руками, Шамай добрался до конца дышла. Он уперся, хотел оттащить повозку, что-то подсказывало ему, что тут опасно и нельзя оставаться на этом месте, а если останешься, то помрешь, как те трое. «Лошадей у меня украли! Теперь я сам должен тащить повозку, да не могу. Там у меня трое убитых. Тяжелые они. Воры, воры!» Потом что-то шепнуло ему, что тут вполне безопасно и повозка может остаться на своем месте. Он побрел дальше и в темноте наткнулся на котелок. «Ром! Хороший ром выдают! Но что такое пол-литра? Если бы каптер не воровал, всем хватило бы по целому литру…»

— Сто двадцать марок за пол-литра рому! Разве это справедливо? Матерь божья, дай мне ответ! — Молчун шумно втянул ром, подержал его во рту и, потом с отвращением выплевывая его сквозь зубы, кричал, как помешанный: — Что за радость в нашей геройской батарее! Я вами доволен, доволен — должен признаться, умею оценить. Только каптер — дерьмо! Кто тут лежит?

Молчун споткнулся — на земле лежал солдат. Молчун опустился на колени, поставил котелок на землю, ощупал лежащего.

— Лежит тут кто-то. — Вспыхнула спичка, мелькнул огонек. — Шамай. Ездовой Шамай здесь лежит, развалился будто герой. Труп! Вот так: кто возит мертвецов, сам помрет. А как это? Кто поднял меч, тот… Как дальше-то?

— …от меча и погибнет, — со смехом ответили ему из темноты.

— Вот так! Божья воля свершилась!

— Свершилась воля божья!

— Слова ты, невежда, переставил! — И молчун ощутил над собой горячее дыхание склонившегося над ним человека.

— Не свались на меня! Где бог? Подай мне его, я его угощу ромом! У меня еще осталось. Сто двадцать марок за пол-литра — это несправедливо. Но для бога у меня чуточку найдется, и после я спрошу его: господи, был ты солдатом? Знаешь ли ты что-нибудь о нашей геройской батарее или ничего не знаешь? И ведешь ли ты нам счет? Где у тебя ром?

— На, лакай, птичка-невеличка. Ты чего-то там говоришь, а что говоришь — не пойму. Подымайся, Шамай. Эй, птичка-невеличка, скажи же мне что-нибудь. Дрыхнешь, нализался.

— Мировой ром. Выпей. — Неизвестный протянул котелок. Котелок выскользнул из рук, ром пролился на спину молчуну, свалившемуся на Шамая.

— Сыграй, цыган… ихи-хи…

Незнакомец встал, и его шатнуло, он ткнулся лбом в повозку, вскрикнул. Что-то упало, но в ночной темноте ничего не было видно.

Полоса светового заграждения была совсем близко…

Она рассыпалась звездами, и они шипели…

ПАСМУРНОЕ УТРО

Если насчет солдат у надпоручика Гайнича и были какие-то иллюзии, то в это пасмурное утро они рассеялись. Еще вчера, когда он запросто беседовал с солдатами, ему казалось, что быть командиром батареи на переднем крае не так уж трудно. Нужно лишь уметь обращаться с подчиненными. Командиру перед боем не следует замечать мелкие неполадки и неловкие проявления солдатской удали.