Чтение онлайн

Еду рысью на неоседланной лошаденке, на остром ее хребте, — на лошади, у которой начисто срезана грива, по крутым подъемам, по таким же спускам, по местности, которая в военных уставах называется «пересеченной» с добавлением «очень» и определением «горная»… Но меньше всего я думал об этом.

Мы ехали снова. Подо мной ходили ребра и острый гребет неоседланной лошаденки. Ноги мои одеревенели, и я, сжимая бока лошади, вовсе не ощущал боли. Мы доехали до спуска в реку Гульчинку. До места нападения на нас оставалось полтора километра.

— Стой!-сказал Закирбай.-Дальше не поедем. Там басмачи.

Мы спешились на открытой лужайке, сели на камни и смотрели на широкие пространства зеленых холмов. Об отряде мы уже забыли и думать. Мы ждали Джирона. Его не было, и мы написали еще одну записку. Ее взялся доставить на заставу один из киргизов.

— Он бедняк, и он не был в банде. Ему можно ехать на заставу, никто не тронет его,-сказал Закирбай.

Записка гласила:

«Начальнику погранзаставы Суфи-Курган. Движемся по направлению к заставе. Есть убитые. Нам взялся содействовать Закирбай. Просим сообщить степень безопасности пути до заставы. Юдин, Лукницкий, Зауэрман. 24 мая 1930 года».

Гонец уехал. Мы сидели и ждали, ждали, собственно, неизвестно чего. Вглядывались в ложе реки, которое было под нами и уходило на север — к заставе. В ложе реки появился всадник. У меня отличное зрение, но и я не мог его различить, а Закирбай сказал:

— Джирон приехал.

Джирон ехал шагом. Мы кинулись к нему.

— Ну что?

— Кызыласкеров нет. Не видал, не знаю. Хотел на заставу ехать, -лошадь устала. Поехал назад.

Все! Записку Джирон передал второму нашему посланцу, которого встретил в пути.

— Там басмачи,-объяснил Джирон.-Ехать нельзя!

Нужно было думать о ночевке. Раньше завтрашнего утра посланец не вернется. Мы очень надеялись, что на выручку нам вышлют отряд. Придется ждать до утра. Только бы не переменил намерений Закирбай. Джирон звал ночевать к себе в Ак-Босогу-двадцать два километра отсюда. Неизвестный старик предложил ехать к нему,-его кочевка недалеко, но очень высоко в горах. Закирбай предложил ночевать в пустующей зимовке, на полпути до Ак-Босоги, в ущелье речки Кичик-Каракол.

Позже я узнал, почему мы так и не дождались отряда. Когда в ночь на 24 мая басмачи отступили от заставы, помощник начальника погранзаставы Касимов позвонил в Иркештам. Он знал, что оттуда к заставе должны выехать три пограничника. Он беспокоился о них и хотел предупредить их, чтоб они отложили выезд. Иркештам не отвечал. Касимов звонил, звонил, но трубка глухо молчала. Касимов понял, что провод перерезан. Тогда десять бойцов с пулеметом выехали искать повреждение. В шести километрах от заставы лежал на земле телеграфный столб. Провод завился двумя спиралями. Пограничники исправили линию и вернулись. Это были те бойцы, о которых сообщила Тахтарбаю цепочка басмаческих дозорных. Это услышав о них, Тахтарбай в панике примчался к нам, сидевшим в кустах арчи, а мы с Джироном и курбашами выехали навстречу отряду.

Понятно, почему мы не встретили никого. Бойцы вернулись на заставу, и Иркештам ответил. Ответил, что три пограничника выехали давно.

Из лощины, на другой стороне Гульчинки, вперед появилась группа всадников. Тридцать? Сорок? Кто это?…

Вместе с Закирбаем мы разом осадили коней. Наши спутники загомонили, вглядываясь вперед.

Басмачи?…

Стоим, смотрим, ждем… Всадники к нам приближаются; остановились, смешались, видимо, изучая на|

Неужели нарвались?

Кто бы это ни был-делать нечего. Двинулись мы, двинулись они-сближаемся шагом.

— Это не басмачи… Киргизы,-медленно говорит Закирбай.

Хорошо. Съехались: мы на левой, они на правой террасах. Между нами ущелье, внизу по ущелью пенит воды Талдык. Стоим лицом к лицу. У троих в руках наперевес — ружья. Начинается спор: они машут руками и шапками, кричат, зовут нас к себе для переговоров. Юдин говорит Закирбаю:

— Мы не поедем, пускай сами едут к нам.

Юдин знает киргизские обычаи вежливости. Уступить должен тот, кому меньше почет. Закирбай мнется. Юдин крепко стоит на своем:

— Я сказал. Так будет. Говори с ними ты, Закирбай.

Юдин, повышая свое достоинство, молчит, не участвуя в препирательствах. Спор затягивается, — тех больше, и они не хотят уступить. Положение критическое, потому что обе стороны озлобляются. Тогда Юдин и я спешиваемся и ложимся на землю в позах непринужденных и ясно показывающих, что мы не намерены сделать ни шагу и здесь пролежим хоть весь день!

Это решает спор. Цепочкой, гуськом они спускаются по откосу, переезжают вброд реку, поднимаются по щелке к нам.

— Драстый! — по-русски говорит первый из них.

И я с удивлением и неожиданной радостью вижу на его груди комсомольский значок.

Это-сельсоветчики из нескольких кишлаков. Остерегаясь басмачей, они соединились в отряд, чтобы вместе проскочить на заставу. Издали узнав Закирбая, они решили, что мы басмачи, но нас было меньше, и они рискнули подъехать к краю террасы. Тут они разглядели Юдина, меня и Зауэрмана и вот ради нас решились подъехать вплотную.

Один за другим,все приветливо жали нам руки, расспрашивали нас и радовались, что мы живы. С Закирбаем и нашими спутниками-это бросилось мне в глаза — разговаривали холодно, отрывисто, враждебно.

Мы совещались. На заставу сегодня они не едут: боятся.

— Поедем в Ак-Босогу ночевать, — сказали они и звали нас с собою. Юдин предложил им ехать с нами в зимовку. Они отказались. Один из них отвел меня в сторону и, коверкая русский язык, зашептал мне:

— Закирбай собака! Все, который с тобой пришел,- басмач, джуда, плохой басмач. С ним начивал будишь-твой голова его резал будит. Подем мист Ак-Босога спать. Басмач прихадыл-мой стрылят будит,-и он приоткрыл халат, надетый поверх пиджака: из кармаиа торчал маленький браунинг.

— А всего у вас оружия много? — спросил я.

— Иок. Совсем кичик,-мало. Мало-мало. Рыволва адын, три русски мултук.

Ехать с ними в Ак-Босогу казалось мне естественным. Переночуем с ними-с ними спокойней, а завтра на рассвете вместе двинемся на заставу. Может быть, к утру и отряд подоспеет.

— Ну, садитесь!… Едем!-кричит мне уже с лошади Юдин.

— В Ак-Босогу?

— Нет… в зимовку.

— Почему в зимовку? Все, что ли, туда решили?

— Нет, только мы… Они-в Ак-Босогу… Ну, едем же… скоро стемнеет.