Избранное
Шрифт:
— Так! — произносит Шо-Пир, выпрямляясь и выступая вперед. — Выслушайте меня! Я пришел издалека! Но я тоже кое-что знаю. Мир ваших гор — это еще не весь мир. Разные есть миры на нашей великой земле. Есть такие: год ехать верхом — ни одной горы не увидишь. Есть такие: деревьев так много — огонь зажги, ветром его гони, а все-таки всех деревьев не пожрет никогда. Есть такие, где и самой земли нет, а только вода, кругом вода, как пустыня вода. У вас даже слова такого нет, чтобы назвать мир воды. Каких только стран нет на нашей земле — есть такие, где солнце полгода не выходит на небо, дни и ночи темны одинаково, а другие полгода — ночей не бывает, не спускается солнце с небес…
Шо-Пир запнулся, подумал: «Черт! Мало я книг читал!» Он чувствовал на себе выжидающие взоры ущельцев. Лоб его покрылся испариной. Он снял с головы фуражку, вертя ее руках, глядел на нее. Коснулся красноармейской звезды… И вдруг, подняв фуражку, заговорил быстро, уверенно:
— Вот смотрите! Что это блестит? Смотрите, что это? Это звезда, красная звезда, вы видели ее на моей шапке много раз. А вы о ней думали? Нет! Откуда она? Что означает? Я вам скажу… В тех землях, откуда я к вам пришел, было много бед! Были люди такие, которые… волки были они, не люди: убивали справедливость на наших землях. Сами — белые, руки у них — белые, а сердце… Вот, смотрите на ледники ваши: далеко? Как отсюда до ледников наши поля. По грудь мою высотой вырастает на них пшеница, такой пшеницы и во сне не видели вы! Мой народ собирал ее. Все зерно сложить — выше ваших гор было бы. А люди голодали хуже еще, чем вы. А почему голодали? Те, проклятые, волчье племя, все отнимали у нас… Миллион! Тутовых ягод на всех ваших деревьях, наверное, меньше миллиона… А у нас там — много миллионов людей. Но у тех, проклятых, были ружья, тюрьмы и палачи для таких, как мы, для миллионов. Правили они нами, горло перегрызали всем непокорным, заковывали в железные цепи руки и ноги. Боролись мы, восставали, в мученьях умирали. Но вот пришел человек, мудрейший, великий человек, в мире таких еще не бывало! В его сердце было любви к справедливости столько, ненависти ко злу столько, словно весь народ вместил он в сердце свое! И закипела в нем живая красная кровь, рождая бессмертное зовущее слово — всесильное слово всего народа. Зажглось оно огромной красной звездою. И лучшие друзья того великого человека, а за ними тысячи смелых, крылатых духом вознесли над миром красный свет этой звезды; проник он в миллионы сердец, и вспыхнули они разом, сжигая везде проклятых насильников, пробуждая в племени справедливость, радость и счастье, о которых люди мечтали тысячу лет…
«Теперь скажу, — подумал Шо-Пир, — теперь получится! Об Октябрьской им расскажу, о товарище Ленине, и как в гражданскую воевали, и как…»
— Шо-Пир! Шо-Пир! — схватив за рукав вдохновленного созданием новой легенды Шо-Пира, горячо воскликнул Бахтиор. — Смотри, идут! Скорее, скорее!
— Что такое? — обернулся Шо-Пир. — Кто идет?
— Жены Пастбищ идут! Смотри!
Шо-Пир, а за ним и все собравшиеся на пустыре сиатангцы обернулись к последним домам селения, из-за которых вприпрыжку, мыча и гремя деревянной посудой, выбежали на тропу коровы, подгоняемые женщиной. За нею россыпью, по камням прыгали овцы. Из-за угла последнего дома показались еще несколько женщин; они бежали, пронзительными криками понукая овец, стегая их хворостинами. Женщины явно стремились сюда, к пустырю, на собрание!…
7
Этого не было никогда! Вся толпа знала, что этого не было никогда. Мир переворачивался на глазах…
Жены Пастбищ возвращаются раньше времени и без мужчин! Жены Пастбищ спешат на собрание, не боясь смотрящих на них мужчин. Жены Пастбищ, — не привидения, не сон и не дэвы, — вот они бегут сюда по тропе, гоня скот, и первой бежит, размахивая рукавами белого платья, с распущенными по ветру волосами старуха Гюльриз! А за ней… Каждый из ущельцев всматривается в женщин, бегущих за ней, — не может быть, чтоб среди них была его жена или дочь!
И только Шо-Пир стоит, сунув руки в карманы, и уголки его губ вздрагивают, ему хочется в эту минуту смеяться радостно, неудержимо! Сам того не замечая, он сжимает большой горячей ладонью плечо доверчиво приникшей к нему Ниссо.
Коровы мычат, овцы оглашают воздух блеянием, далеко разносятся резкие женские голоса.
Неужели старой Гюльриз все удалось? Что будет сейчас? Что будет?
Но сдержанная улыбка сходит с лица Шо-Пира: пять, шесть, восемь… девятая… Овцы еще бегут, но где ж остальные женщины?
Неужели их только девять? Неужели никто больше не покажется из-за гряды скал?
А эти девять уже приблизились, ущельцы уже различают их лица, но Шо-Пир глядит дальше, туда, где под скалами виден черный дом Карашира, из-за которого выбегает тропинка… Она пуста!
Бахтиор тихонько дергает за рукав Шо-Пира, взволнованно шепчет:
— А где же остальные, Шо-Пир?
Шо-Пир проводит рукой по глазам, будто зрение его утомилось.
— Больше нет, Бахтиор! — упавшим голосом говорит он, но, кинув взгляд на толпу, горячо шепчет: — Ничего, это ничего. Пусть девять! Ты же понимаешь? И это здорово!
Коровы, добежав до пустыря, разом останавливаются, раздирают тишину упрямым, протяжным мычанием. Блеющие овцы, наскочив на людей, пугливо рассыпаются, и женщины бегут за ними, крича на них, стараясь хлесткими ударами собрать их в кучу.
Шо-Пир видит Саух-Богор и сразу отыскивает взглядом Исофа, — вот он стоит, застыв, кулаки его сжаты; разъяренный, он весь напряжен, еще минута он кинется к жене. Мгновенно оценив положение, Шо-Пир срывается с места, легко прыгая с камня на камень, бежит сквозь толпу сиатангцев к женщинам, сгоняющим овец.
И, едва добежав, весело, во весь голос кричит:
— Большой праздник! Слышите, товарищи? Большой праздник сегодня! Наши подруги пришли! — И так, чтоб все слышали, чтоб никто не успел опомниться, восклицает: — Саух-Богор, здравствуй! Зуайда, здравствуй! И ты… здравствуй, Нафиз! И ты… Мы ждали тебя, Гюльриз! Бросайте овец. Идемте со мною, почетное место вам!
Кто из мужчин в Сиатанге до сих пор так разговаривал с женщинами?
А Шо-Пир, окруженный ими, взяв под локоть Саух-Богор, уже ведет ее сквозь толпу к тому камню, за которым стоят Бахтиор, Худодод и товарищи их… И понимает, что уже не кинется на свою жену Исоф. Вот он стоит, пропуская женщин мимо себя, бледный, с трясущимися губами, негодующий, не в силах понять, что же это такое: его жену, держа под руку, проводят мимо него, а он не имеет власти над ней, не смеет обрушить на нее свою ярость!
Саух-Богор идет, опустив глаза, она побледнела тоже, только сейчас осознает она всю дерзость своего поступка, но Шо-Пир ободряет ее. Другие женщины жмутся одна к другой, проходя с Шо-Пиром сквозь толпу, под взглядом мужских глаз.
Справа на камне сидит Бобо-Калон, — Шо-Пир проходит мимо так, будто не замечает его, но быстрый, мельком брошенный Шо-Пиром взгляд не пропустил ничего: палка Бобо-Калона переломлена пополам; смотря в землю, он ковыряет обломком щебень под ногами, а вместо него, выгнув шею и задрав клюв, сердито смотрит на женщин сокол, сидящий на плече старика… А рядом с Бобо-Калоном, облокотившись на камень, полулежит Кендыри, невозмутимый и даже, кажется, чуть-чуть улыбающийся. Чему улыбается он? И так же, как Бобо-Калон, потупив взгляд, купец Мирзо-Хур поглаживает и поглаживает свою черную бороду.
— Садитесь, гости! — спокойно говорит Шо-Пир, подведя женщин к гнейсовой, заменяющей стол плите. — Худодод, посади сестру с собой рядом! Садись, Зуайда… Вот Ниссо, которая вас ждала!…
И, заняв прежнее место, Шо-Пир резко оборачивается к толпе.
Тишины уже нет, — медленный, глухой в толпе нарастает ропот. Надо не потерять решающего мгновения, этот ропот надо прервать…
— Науруз-бек! Слушай ты, Науруз-бек! — отчетливо и уверенно произносит Шо-Пир. — Ты кричал, Науруз-бек: «Пусть женщины сами скажут, чьи правдивы слова!» Зейнат Богадур о трех лунах сказала нам? О скисшем молоке нам сказала? Старая, мудрая женщина! Вот еще одна старая, мудрая женщина — среди этих, пришедших к нам, — кто не знает нашей Гюльриз? Здесь спор у нас был, Гюльриз, что делать с Ниссо? Скажи, Гюльриз, и ты свое слово, послушаем мы!
— Нечего ей говорить! — вскочив с места, подбоченясь, кривя лицо, пронзительно крикнула Рыбья Кость. — Я тоже женщина, говорить хочу! Распутница эта Ниссо, от мужа ушла, за двумя мужчинами прячется! Тварь она, зачем нам такую! Гнать ее надо от нас, гнать, гнать, гнать!…
— Правильно! Зачем нам такую? — подхватил с другой стороны пустыря Исоф. — Зараза она — наши жены не повинуются нам, Не собаки мы, хозяева мы наших жен! Азиз-хону отдать ее!
— Отдать! Пусть уходит! — выкрикнул еще какой-то ущелец, перешагивая через толкнувшуюся в его ноги овцу.