Чтение онлайн

В спальне на стене висел модернистский рисунок. «Ну и ну, — подумал я, — оказывается, в искусстве они не отстают от времени»; ведь до сих пор мне обычно приходилось видеть только уродливые благочестивые или эротические картинки времен наших дедушек и бабушек либо раскрашенные военные и охотничьи сцены вроде тех, что чаровали наши детские очи на итальянских шарманках, но теперь в рамах. Когда я пригляделся к модернистской гравюре повнимательней, то увидел, что то коричневая наждачная бумага, о которую чиркают спичками. Гравюра была выполнена выжиганием. На противоположной стене висело большое старинное зеркало с облупленной амальгамой; такое зеркало хорошо бы подошло для фильма, где нужно покрасивее изобразить внутренность бедного жилища.

Из Сарцаны я взял курс по большаку на Фосдиново, который, подобно всем почти городкам внутренней части полуострова, выстроен на вершине горы или холма, так что сверху, с его стен, открывается прекрасный вид на все четыре стороны. Горы здесь уже не достают до берега, от моря их отделяет полоса низины шириной часа два ходьбы, где ютятся домики, пролегают канальчики, узкоколейные линии — в общем, всякая всячина, обычная для равнинной местности.

По левую руку вдруг открылся вид на высокую гору, с одной стороны начисто стесанную и обнажившую белое нутро; это были каменоломни Каррары. Навстречу мне попался целый поезд с двумя колоссальными глыбами белого мрамора. Они громоздились на платформе из дубовых брусьев, с широкими железными колесами; платформу тащили цугом шестнадцать бурых волов, попарно связанных тяжелым ярмом. На одном из волов каждой пары сидел человек с длинным батогом; дорога была узкая, непролазная, и поезд двигался медленно, рывками; когда он застревал и останавливался, седоки, громко бранясь, принимались как одержимые костылять своих волов по спинам. Это было жестокое, но притягательное зрелище. Вереница неповоротливых, ленивых животных, несущих на своих спинах разум и силу воли, которые заставляют их потеть и выбиваться из сил, чтобы протащить по дорожной грязи белый мрамор.

Насытясь этой картиной, я зашагал дальше. Дорога шла вверх, пересекая целое поле мрамора. Здесь идешь по мрамору, как у нас по луговой траве. Подумать, сколько людей на свете кичатся мраморными досками своих каминов; что бы вы сказали, если бы они вздумали кичиться каминными досками из дерна?

Было уже поздно, и к самим карьерам я не поспевал, оттуда уже возвращались рабочие. На светлом каменном фоне их фигуры выглядели грязными пятнами. Там, где долина сужается, стояла хижина, семья как раз села за стол. Я спросил, можно ли у них переночевать, и после краткого семейного совета получил разрешение, а вслед за ним и большую тарелку макарон. Поев, я начал рисовать все семейство да еще жениха. Готовые портреты они раскладывали на столе, как в картинной галерее. Самой красивой была младшая дочь, ее я приберег напоследок. Собственно говоря, надо бы назначить цену смотря по степени красоты или безобразия. Когда я предлагал в тавернах свои произведения, чтобы завлечь клиентов, а мне отвечали: «Нет, мы для этого чересчур страшные», то я возражал так: «Да, конечно, господа, вы очень некрасивы (brutissimi), но на цену это никак не влияет. С красивых и с некрасивых я беру одинаково». Эти слова зачастую встречали смехом и соглашались позировать.

Остаток вечера мы провели за томболой, игрой вроде нашего лото, только вместо деревяшек фишками здесь служили кусочки мрамора. Чтобы играть в лото, нужно только знать цифры от единицы и до девяноста; и все-таки, когда играют люди, живущие в ладу и согласии, а на столе шоколадное молоко, вечер получается чудесный. А сидящий в их кругу скиталец наслаждается тем, чего ему недостает при всех прелестях его жизни: теплом семейного очага. Людей, которым прекрасно живется под одной крышей, а меж ними вечно ссоры да раздоры, он просто отказывается понимать; обращаясь к ним, он мог бы воскликнуть: «Боже мой, люди добрые, благодарите небо, что вы есть друг у друга». Любое место в жизни человек обязательно будет недооценивать, это уж как пить дать.

Наутро вместе с отцом семейства, который, как и все тамошние жители, работал на добыче мрамора, я поднялся к карьеру. Мы шагали по шпалам узкоколейки; идти по мраморным блокам было небезопасно. Наверху со всех сторон раздавался высокий пронзительный шум от тонких стальных прутков, которые там и сям медленно, но верно пилили мраморный монолит. Прутки эти бегали взад-вперед на маленьких колесиках, приводимых в движение электромотором. Долго, очень долго они елозят себе туда-сюда, и вдруг целая глыба отваливается от горы; в этом методе мне чудилось что-то очень, коварное, и я представил себе, что вот таким же образом кромсает на части человеческую душу бесконечное страдание. Несколько раз по воздуху на верхние этажи карьера поднималась большая бадья с рабочими, которые были похожи снизу на белые щепочки; это была настоящая мраморная гора. Если ее когда-нибудь целиком разденут и оставят стоять как есть, наверное, это будет гораздо красивее, чем все те формы, которые принял мрамор в руках людей, рассеянный по всей земле.

В самом Фосдиново повсюду стоят фабрики и мастерские, где продолжается обработка мрамора; дружно работающие пилы распиливают мраморные блоки на плиты.

В Массе меня ждала приятная новость. Когда я рисовал в таверне, один коротышка попросил меня прийти к нему в половине шестого и дал адрес. Это был магазинчик радиоприемников и патефонов. Хозяин появился примерно через час после моего прихода, но я не скучал, его сынишка лет десяти все это время крутил своим дружкам, торчавшим в дверях, полученные отцом на продажу новые патефонные пластинки. Я проявлял к ним большой интерес, тем самым побуждая мальчика ставить все новые и все более красивые пластинки. Это был великолепный концерт; когда всякие глупые песенки кончились, приятели сынишки разбежались, так что я вдвойне мог наслаждаться музыкой после перерыва в несколько месяцев.

Как раз во время упоительного мужского хора в дверь вкатился папашка и с порога закатил концерт, но не вместе с хором, а соло. Я сделал невинные глаза, мальчонок немедленно исчез, а хозяин не стал рядиться и дал пластинке доиграть. После этого он выложил мне свою идейку. Он хотел, чтобы я изобразил его с женой и двумя детьми на одном листе бумаги. Я подумал, что ему нужен полный семейный портрет, в обнимку на кушетке и все такое, и меня чуть не хватил удар. Быстро это не сделаешь, отвечал я, очень большой заказ, потребуется несколько дней, а ему он обойдется самое малое в сотню лир. «Нет-нет, — говорит, — вы меня не поняли, вы будете рисовать как обычно, только все головы должны быть друг возле дружки на одном листе». — «Тогда согласен». Мы пошли в книжную лавку, где он купил большой лист бумаги, дома у него была чертежная доска. Мы договорились, что родители займут верхние углы листа, детей поместим ниже этажом и поближе к центру, а все лица будут обращены друг к другу; заказчик находил в такой композиции особую прелесть.

Папашка позировал первым. Низкорослым всегда хочется выглядеть посолиднее; я это учел, и получилось как надо. Потом настала очередь детей, мальчика и девочки. Чем дальше шла работа, тем осторожнее я рисовал, чтобы не испортить все блюдо; супругу и Мамашу я заканчивал уже почти через силу. Когда мой шедевр был готов, меня попросили нарисовать еще раз отдельно мальчика, и за всю работу глава семейства дал мне десять лир. Мне показалось слишком мало. «Но если такой сквалыга сам ни о чем не догадывается, то черт с ним, пусть подавится своими паршивыми деньгами», — подумал я с возмущением и ушел прочь, не сказав ни слова.

Когда я обедал в маленькой гостинице, вошла мужская компания и вскоре завела с молодыми буфетчицами богословский диспут на темы, горячившие головы наших предков еще во времена Реформации. Среди тезисов был следующий: чтобы продолжить род людской, дети Адама и Евы неизбежно должны были предаваться кровосмешению, и это большой порок в творении божьем. Мне тоже захотелось пофилософствовать, и я сказал, что обычному человеческому разуму браться судить о Священном писании — значит идти по ложному пути, ибо по таким рассуждениям выходит, что господь бог своими деяниями затмевает самых ужасных преступников: сначала подстроил людям шутку с раем, а после обрек их на вечные муки в аду. Это лучшее доказательство, что Библию нельзя мерить мерками нашего здравого смысла. Но меня не поняли. Одна буфетчица, девушка удивительно красивая, думая подтвердить мою правоту, заявила, что о таких вещах толковать нынче уже забыли, пусть святые отцы себе голову ломают. На этом диспут сам собою закончился.

Виареджо, итальянский Схевенинген, [23] лежал словно мертвый под ослепительными лучами солнца. Я отдохнул немного на песочке после утреннего перехода. Виареджо — это широкий бульвар с уродливыми виллами и гостиницами да старые рыбацкие посудины на берегу в южной части города, точь-в-точь Схевенинген, только суета помельче, да и пляж, конечно, не такой красивый.

К югу от Виареджо простирается самый большой в Италии лес пиний — вы представляете их себе, конечно, по пейзажам вроде «Вид на Неаполь с Везувием на заднем плане»; пинии — мастера колыхания и шелеста, огромные пушистые опахала, которыми обмахивается матушка-земля. Больше часа я шел по этому лесу, по временам взирая на высокие деревья, как мальчик с пальчик на старших братьев. Температура воздуха была в пол не летняя, и я сочинял про себя глумливую оду в честь тех, что сейчас грелись у домашнего очага. Я был, конечно, несправедлив к этим беднякам — ведь у очага тоже была летняя температура.

Дорога, на которую я вышел, привела меня к широкому и пустынному озеру Массачукколи, заболоченному зеркалу воды на фоне далеких гор, выглядевших отсюда еще весьма импозантно. На берегу озера стояла вилла, где жил и работал Пуччини. Когда-то по водной глади скользил вдохновенный взгляд маэстро, теперь по ней скользят гидропланы итальянской авиации, для которых озеро стало учебным полигоном.

Когда сгущались сумерки, на горизонте возникла Пиза, и я решил добраться до нее. Часа через полтора я уже проходил мимо падающей башни и думал: «Сейчас удобный момент, чтобы, простояв сотни лет, она расплющила меня в лепешку». Но башня собрала все силы и устояла. Вид у нее был такой сверхъестественный, что я специально ускорил шаг, чтобы не увидеть ничего наполовину и тем самым не лишать себя возможности увидеть все при дневном свете полностью и сразу. Сейчас это было вроде аванса.