Чтение онлайн

В Фрозиноне я встретил в кафе одного весьма преуспевающего торговца мануфактурой, который с миной мецената пригласил меня сесть за его столик, но он мне не понравился, и я ушел. Мне наплевать, какое там положение в обществе занимает человек. В этом отношении я держусь так же, как господь бог.

На другой день мне снова выпала дальняя дорога, но с хорошим интересом; выигрышем был знаменитый монастырь Монте-Кассино, широко известный и среди хожалого люда, ибо всякий, кто постучит в его ворота, получит ужин, ночлег и завтрак, как в настоящем отеле, он имеет право на такую встречу как чужеземец и не должен чувствовать себя христарадником или принятым из милости; это рудимент старинного гостевого права.

Было уже порядком темно, когда я добрался до малосимпатичной деревни Санта-Сколастика, где начинается пешеходная тропа, крутым серпантином идущая полкилометра вверх к монастырю. Жилистый, выносливый абориген случайно шел в ту же сторону и проводил меня: он сказал, что мне нужно поспешить: в семь вечера монастырские ворота запираются и тогда ни один смертный внутрь не проникнет. Монастырь был заложен еще в 529 году святым Бенедиктом посреди настоящей пустоши, первые столетия в сии места редко кто захаживал; отсюда, наверное, и родилось строгое это правило.

По дороге я увидел на склоне горы небольшое поле с островками горелой травы. Мой попутчик нашел еще целую траву, высек огнивом искры, и скоро все вокруг занялось пламенем; затлел и табак в поднесенной к огню трубке; оставляя позади горящие пучки травы, мы быстро стали подниматься дальше в гору.

Гора была высотой почти пятьсот метров, я метр восемьдесят, значит, мне нужно было подняться вместе с рюкзаком на уровень своей головы раз триста, и это после дневного перехода в шестьдесят километров. Какое облегчение я испытал, когда еще вовремя смог прогреметь тяжелым кольцом в громадные монастырские врата. Мне отворил старый добродушный рясоносец, который повел меня затем по системе коридоров, лестниц и переходов, за четыреста лет разросшейся в мощный лабиринт. Я сейчас же отправился в гостевую келью, где сложил свою ношу и привел себя в порядок. Там уже были трое немецких пареньков с музыкой. Со странным чувством смотрел я на голые стены кельи; стены, в средние века заключавшие в себе ученых мужей и церковных владык, которые стекались сюда со всего света; в этом средоточии жизни духовенства и духовной жизни сильные мира сего на короткое время отрешались от величия власти и мирской роскоши, признавая тем самым превосходство духа. На этом самом месте проницательнейшие головы, утомленные диспутом, плоды которого должны были ощутить вся наука и вся мирская власть, клонились на покой, — головы, ведавшие нечто такое, что до поры до времени сокрыто от всякого смертного, и, прежде чем сказать: «Смотрите, люди!», им было надобно поразмыслить вместе с кроткими патерами-бенедиктинцами, повелители народов, которым, прежде чем предпринять что-то во умножение своего могущества, вначале было благоугодно выслушать совет кротких патеров-бенедиктинцев. А теперь здесь трое немцев с музыкой и я.

Мы ужинали в рефрактории за отдельным столом; подавал слуга господень. Входящие в трапезу пол-литра вина навеяли мне разные глубокие мысли здесь, на этой горе веры, втором Синае, но все мысли испарились вместе с вином. По своему естеству я не принадлежу к Моисеевым натурам, и если уж придется танцевать, то лучше, на мой взгляд, вокруг золотого тельца, нежели вокруг ревущего быка.

Беседа за столом текла довольно вяло. Молодые музыканты были в ссоре, они выгнали из своей компании гитару, которая назавтра должна была отправиться пытать счастья в одиночку, так что сегодня они собрались вместе в последний раз. Собственно говоря, поэтому наша трапеза и была такой минорной. Когда долго живешь на чужбине, то само собой приходит чувство: о, если бы снова оказаться в той маленькой стране, где все говорят на моем языке, как я начну тогда вдвойне интересоваться всем, что там есть, каким доброжелательным буду с людьми, ибо только на этом маленьком лоскутке земли все люди такие же, как и я. В сношениях с чужестранцами сразу же чувствуешь непреодолимую бездну. Так давайте же всегда смотреть на существующие меж нами различия в свете гораздо больших существующих меж нами совпадений, в свете особенной позиции, которую мы с нашей горсткой людей занимаем на этой обширной планете: ведь мы все вместе одно племя, почти что одна большая семья, и поэтому всякая ненависть, вражда и презрение к ближнему нам не к лицу вдвойне. С таким настроением мечтал я вернуться домой, с таким и вернулся, но не прожил в Нидерландах и трех дней, как все пошло по-старому.

С караваем черного хлеба в рюкзаке спускались мы на следующее утро вниз. Когда мы выходили из ворот, я увидел возле них путешественника-одиночку из Борне, [48] который был вместе со мною в Риме; он и его товарищ пришли вчера к монастырю после семи вечера и не то что стучали, а дубасили в ворота огромным камнем, так что эхо разносилось окрест по горам; но ворота не отворились. Им пришлось, как диким зверям, ночевать в какой-то кошаре. Укрыться было абсолютно нечем, и они едва не околели от холода. Сейчас они явились позавтракать. Много лет тому назад я решил однажды переночевать на скамейке в амстердамском парке В он дела, чтобы узнать, каково приходится бездомным. Я внушал себе, что я совсем маленький, укутан широкими и толстыми одеялами, свисающими с одного края До самой земли, и думал: «Как только я согрею весь этот воздух, станет тепло и мне самому». Я посылал плотную струю тепла вверх и прямо-таки видел, как этот теплый воздух остается под одеялами, опускаясь все ниже и ниже, но это тянулось так медленно, так медленно, что я в конце концов подумал: «Больше не выдержу, мое тепло придет к концу раньше, чем на меня опустится теплый воздух». В страхе за себя я принялся стаскивать вниз колоссальное одеяло, мне делалось все холодней и холодней, я тащил одеяло все сильней и наконец проснулся; закоченевшие руки были скрещены у меня на груди, и каждая оцепенело тащила к себе отворот плаща. Было около половины третьего ночи; я бегом кинулся в теплую постель. А ведь есть целые народности, которые спят, укрываясь одним лишь звездным небом.

Спуск с монастырской горы проходил зигзагами. Внизу, в деревне, мы распрощались. Я пошел дальше в горы, сначала теряясь между ними, потом опять вверх; я поднимался и опускался, а на вершинах осматривался вокруг, будто хозяин этих мест. Переночевать мне удалось в маленькой деревушке, жители которой приняли меня с детской радостью. Они водрузили передо мной такую гору макарон, что мой желудок расперло, как барабан; мне разрешили воспользоваться вместо кровати буфетом таверны. Я улегся на покой, хотя вокруг продолжали еще играть в карты, и под мерное гудение мужских голосов мое сознание угасло.

Когда я перевалил через горы и меня начал омывать влажный душный ветер с Неаполитанского залива, так нестерпимо потянуло в этот сказочный город, что я остановил маленькое авто — в нем оказался бельгиец — и проехал через всю долину до Капуи. Там я совсем уж было залез в кузов грузовика, но меня вдруг окликнули.

Это были трое молодых немцев. Мы сели на обочину и Рассказали друг другу, где побывали, что повидали. К нам то и дело подбегали дети и окружали нас любопытным кольцом, пришлось для острастки взять по камню, после чего они чуть-чуть отдалились. Немцы жили в Неаполе у Фати, Папаши, старого морского волка, державшего пансион для Kunden. [49]

В тот же вечер я был там. Перед этим я целых три часа трясся на подводе с овощами между апельсиновых садов, приближаясь к Неаполю. Один раз мне бросилась в глаза палая лошадь в придорожной канаве, ее ухо было прижато к земле, будто она прислушивалась к идущим оттуда звукам.

Стояло воскресенье. В одном городишке, который мы проезжали по центральной улице, у каждого дома был балкон, и на каждом балконе сидели, глядя на улицу, нарядно одетые женщины.

Неаполь — город с самой большой в Европе скученностью жителей, и, помимо местоположения, он обязан своим громадным очарованием и этой скученности тоже. Людская толчея и уличный шум здесь поэтому больше, чем в любом другом городе, по той же причине царит здесь ужасающая нищета, которая превращает христарадничанье почти что в обязанность, процветает множество родственных сбору милостыни профессий: гадальщики, шарманщики, уличные певцы. Этим же объясняется, почему здесь так много однокомнатных квартир, служащих одновременно лавчонками, в которых нет электричества, вместо воздуха смрад. Неаполь кишит болезнями, на улице встречаешь самым фантастическим образом изуродованных людей; если ты родился и вырос в этом городе, то можешь долго не знать, сколько глаз, ушей или носов полагается иметь нормальному, здоровому человеку. И потом, эти вши, которые могут как из рога изобилия посыпаться на тебя из любого дома. Если в других городах после прогулки чистишь одежду от пыли, то в Неаполе — от вшей.

У Фати каждый вечер проводился досмотр белья; хозяин рубашки, сняв ее, держал распяленной за рукава, а специально выделенный постоялец просвечивал ее фонарем. О деликатности не могло быть и речи, каждая находка объявлялась во всеуслышание. У меня такая находка случилась на шестой день.

Современное уличное движение сильно потеснило живописный народный быт, осталась одна только нищета. Раньше сюда, бывало, со всего света съезжались толстосумы полюбоваться на это скопление нищих, в котором они находили особенную прелесть.

Чтобы перекричать уличный шум, бродячие торговцы должны здесь напрягать свои голоса вдвойне, что, видимо, и послужило основой для неаполитанской кантилены.

Из подержанной мебели Фати оборудовал салон, где в креслах и на диване ходоки могли отдыхать после своих странствий по Греции, Палестине, Египту или Марокко, одни с непривычки неуклюже, другие лениво развалясь, как в постели, давая отдых всему, что только может отдыхать. Иных эта непривычная роскошь так пленяла, что они рыскали по всей округе, пока в кармане не набиралось довольно денег, чтобы снова поблаженствовать недельку в доме Фати.

Незадолго до меня сюда прибыл мадьяр со своей молодой женой. Она вцепилась в него обеими руками, бросила все ради него; теперь они сняли комнату по соседству. Она прекрасно кашеварила, и мы несколько раз вместе обедали, причем я сидел во главе стола как auctor intellectualis [50] их семейного счастья.

Ясным солнечным днем кругосветный путешественник из Борне, недавно тоже прибывший в Неаполь, и я решили совершить восхождение на Везувий по-твентски. [51]