Избранное
Шрифт:
Небо было равнодушно, улицы и дома нагревались на асфальтовой сковородке. Бензиновая гарь автомобилей резала горло. И бредовая трескотня газет изнуряла, как малярийная лихорадка.
«Только три министерских портфеля!» — восклицали шершавые листки поутру.
«Не три, а два, но зато и пост канцлера», — гудел бумажный смерч в раскаленный полдень.
Солнце тяжело катилось вниз; оттягивая ворот мокрой рубахи, продавец выкрикивал вечерний выпуск: «Фон Папен согласен уступить — Гитлер берет его к себе министром».
Улицы пробовали остыть в обманчиво прохладных сумерках. Озаренный фиолетовым блеском ночных реклам, старичок газетчик протягивал последний газетный хрип: «Гитлер согласен уступить — Папен берет его к себе министром».
Опять заря вставала над неотдохнувшими домами; крикливо раскрашенные автофургоны мчали к вокзалам новые горы напечатанной бумаги. «Гитлер и Папен сошлись, но центр и президент выдвигают новый вариант правительства».
Один день был душным до одурения. Всякий, кто только имел право на тишину и отдых в тени, с утра запрятался подальше от сумасшедшей толкотни. Рабочие и приказчики, вытирая багровые лица, часто подбегали к киоскам, огорченно тратились на сахариновый обман прохладительных вод.
Навинчивая нервы, газетные заголовки слепили глаза, сверлили мозг.
«Гитлер — глава правительства. Уже решено. Завтра прибывает в Берлин».
«Ни одного портфеля, но пост канцлера. Уже договорено, завтра официальное решение».
«Сегодня Гитлер выезжает из Мюнхена. Завтра он у президента. Послезавтра он — канцлер».
Превозмогая летнюю усталость и одурь, чиновники остались на вечер в городе. Издатели поспешили в редакции газет — цензуровать своих редакторов. Помягче и потише надо выражаться по адресу завтрашнего главы правительства! Иначе маузеры фашистских штурмовиков научат издателей вежливости. Эх, если бы можно задним числом исправить газетный комплект! Пресса, кроме коммунистической, трусливо поджала хвост перед коричневой рубахой. Видные публицисты и голосистые защитники парламентаризма из буржуазно-демократических газет спешно меняют либо паспорта — на швейцарские, либо фамилии — на истинно тевтонские, либо убеждения — на праворадикальные. Как это дорого и хлопотно, да еще в такую жару и при таком кризисе!
Напряжение росло, газеты уже не поспевали. По телефонной паутине помчалась волна слухов и провокаций: где-то уже видели Гитлера, занимающего вместе со штурмовиками особняк рейхсканцлера. В другом месте кто-то встретил стотысячную коричневую армию, но потом она куда-то бесследно пропала. У окна ульштейновского газетного треста хмурая толпа молча следила за рычажком телеграфного аппарата. Рычажок выстукивал только биржевые курсы и результаты калифорнийской олимпиады. Немцев побили в плавании, и в метании дисков, и в прыжках, только германские боксеры получили несколько захудалых серебряных медалей. Немцев побили во всех видах спорта, печать бьет тревогу. И все идет к чертям, — и где же Гитлер; он здесь или не здесь?
Опять горячий день угас душными сумерками. Ночные выплески газет предупреждали, уже не в беспрекословном тоне, а в сослагательном наклонении: «Если Гитлеру завтра не будет предложен канцлерский пост, десять тысяч штурмовиков войдут в Берлин». Столица утихла на ночь, полубодрствуя, как военный лагерь. Поутру сводки сообщили о двадцати убийствах рабочих и взрывах ручных бомб и гранат. И опять началось с утра до вечера:
«Гитлер не поедет к президенту, пока не получит твердых обещаний».
«Гитлер едет, чтобы получить твердые обещания».
«Пока в Мюнхене и в Берлин не едет».
«Едет в Берлин и в Мюнхен не вернется».
«Спасая парламентские принципы, центр препятствует Гитлеру войти в кабинет».
«Центр предлагает Гитлеру войти в кабинет лишь как представителю сильнейшей парламентской партии»…
Еще день прошел. В субботу Гитлер приехал. Толпа стояла у чугунной решетки на Вильгельмштрассе. В машине, развалясь, сидели молодые люди офицерского вида. Кандидат в повелители Г ермании сгорбился рядом с шофером, уткнув мясистый нос в клочки усов. Машина прохрустела по гравию президентского двора, полицейские вытянулись, как на параде. Те же полицейские, что два месяца назад стояли навытяжку перед Гржезинским.
Четверть часа прошло — посетители вышли, молча погрузились в автомобиль. Они не ответили на приветствия верноподданных у решетки. Через полчаса газетчики раскрикивали новый вечерний выпуск: «Свидание не дало результатов!»
Тринадцать минут у Гинденбурга были только формальностью. Большие хозяева Германии пока не хотят иметь Гитлера управителем — по крайней мере на той роли, которую он для себя определил. После свидания в президентском дворце, свидания, в котором участвовали только четыре человека, кто-то свыше энергичным шепотом, «по секрету» разболтал всей германской печати нетактичную фразу главы национал-социалистов. Гитлер сказал президенту, что требует для себя всю полноту власти в том размере, в каком ее имел Муссолини после похода на Рим.
Большие хозяева Германии не хотят пока еще Муссолини. Они ищут свои, немецкие образцы диктатуры. Они желают управлять страной при помощи Гитлера и его молодцов, но не ломать шапок перед ним. Муссолини пришел, когда в Италии развалился аппарат власти, когда рабочие уже хозяйничали на фабриках, когда фашизм был почти единственной защитой буржуазии. Буржуазная Германия считает, что она еще не дошла до такой крайности. В Германии есть кое-кто и кроме Гитлера. Есть рейхсвер. Есть социал-демократы и созданная ими полиция, — сейчас оплеванные, растерянные, готовые на коленях выслужиться и проявить усердие за один только одобрительный кивок. Гитлер должен стать пусть главной, но составной частью троицы, выполняющей приказы промышленности, сформулированные в «Клубе господ»…
А сам он как полагает? Куда он уехал после кислого разговора на Вильгельмштрассе? Обратно в Мюнхен или ночует в штабном своем отеле? Будут завтра штурмовики брать Берлин или не будут? И правда ли, что коммунисты…
В тот самый час, когда гитлеровский «мерседес» дожидался у президентского подъезда, полиция в сотнях немецких городов взламывала шкафы и столы коммунистических организаций, шарила по чердакам Цека и всех окружкомов, МОПРа, Межрабпома, рабочих спортивных клубов…
Что же и как произойдет? Газетный ливень не приносит облегчения. Это сухой и бесплодный ливень, он никогда не освежает, но только мучает людей вечной тоской ожидания чего-то.
Да и сами газеты к концу недели выбились из сил, израсходовались, перенапрягли, надорвали себя и читателя, не знают, что сообщать и что опровергать. Самое последнее, субботнее, издание берлинской газеты вышло с вытаращенным заголовком:
«Что же дальше?»
Прохожие искоса читают заголовок в руках у продавца и идут дальше. Плохо, когда газета сама обращается с вопросом к читателю.
Что дальше? Дальше — воскресенье.
Великий исход из городов начинается еще с вечера. Миллионы людей в машинах, в автобусах, на велосипедах и больше всего пешком бегут из накаленных каменных расщелин, ища глоток воздуха, секунду тишины, клочок зелени. Хоть на миг забыться от невыносимого напряжения, от бессмысленного и тревожного выжидания!
Поток людей теснится в асфальтовом ложе. Он хлещет из Берлина больше всего на Запад — к прохладе больших озер. Сегодня не справляются с пассажирской волной даже здесь. Толпы стоят у трамвайных и автобусных остановок, гроздья висят на подножках. Переполненные автомобили, такси обгоняют друг друга на пути в Потсдам и к Ваннскому озеру.
А тут же рядом, в стороне от густого напряженного потока экипажей, гордой стрелой пробегает Авус — дорога богачей, пустынная, гладкая, сверкающая двадцатипятикилометровая лента. Она отгорожена железными заборами; за проезд по Авусу взимают марку с каждого авто. На Авусе самый захудалый ездок чувствует себя призовым гонщиком, он дает мотору полный газ и легко, без опасности от встречных машин, выжимает сто двадцать километров скорости. Но на Авусе безлюдно, ветер свищет в ушах, как в пустыне; марка на улице не валяется, даже обладатели частных машин предпочитают терпеливо и медленно, зато бесплатно, дожидаться на перекрестках зеленого огня светофоров и палочки полицейского.