Чтение онлайн

Во мне же были только качества городского хищника, расчетливость, крысиная отвага, и жил я только сегодняшним днем.

— Это все тишина, — вслух сказал я. — Она действует мне на нервы.

Но собственный голос показался мне маленьким и ничтожным на фоне этой величественной тишины. Я поднялся на ноги и направился к следующему хребту.

Часа через три солнце все еще пребывало на прежнем месте, там, где сходились кроны, то и дело просачиваясь своими холодными лучами сквозь чащу леса и освещая ржаво-красные иглы. Я легко, как птица, покрыл уже сорок километров. Нужное мне место было теперь недалеко. Несмотря на слабое притяжение, я уже начал испытывать чувство легкой усталости, хотя сложные устройства моего скафандра вдвое облегчал и мои усилия, а автомед регулярно впрыскивал мне в руку стимулятор. Зато хоть в этом мире мне повезло. Дома, после подобного приключения, мне бы пришлось провести на больничной койке недели две как минимум. Я утешал себя этой мыслью, прислонившись к дереву и вдыхая обогащенную воздушную смесь, прописанную мне скафандром. Приятные мысли вообще были прекрасным средством от начинающих понемногу появляться у меня перед глазами искорок. Я все еще блаженствовал, когда вдруг услышал звук…

До чего же, однако, несколько часов, проведенных в абсолютной тишине, могут изменить отношение человека к звукам. А ведь услышал я всего-навсего смутный, далекий зов, похожий на призывный крик какой-нибудь птицы, ищущей свою подругу. Но он заставил меня отшатнуться от дерева так, словно оно в мгновение ока раскалилось докрасна, и встать, пригнувшись, напряженно пытаясь определить возможную природу этого звука. А он тем временем стал громче, значит, и ближе, причем скорость его приближения ко мне свидетельствовала о бесплодности каких-либо попыток ретироваться. Я огляделся в надежде найти подходящее для укрытия дерево, но все они, похоже, уже с самого рождения были старыми — самые нижние ветви находились на высоте не менее пятидесяти футов от земли. Единственным укрытием для меня могли бы послужить несколько тысяч стволов. Но какое-то чувство подсказало мне, что опасность, какова бы она ни была, лучше встретить лицом к лицу на открытом месте. Во всяком случае, мы увидим друг друга одновременно. Я чувствовал, что это кто-то живое и что оно питается мясом — это подсказывал мне еле слышный безапелляционный голос моего древнего предка. Я сделал кистью руки движение, которое бросило мне в ладонь рукоятку запрещенного законом небольшого кратерного пистолета и стал ждать, а зов все приближался и приближался, становясь все громче и мучительнее, как зов овцы, страдающей от неразделенной любви, как рев отвергнутого подругой быка, как стон гибнущего лося. Теперь до меня доносился и топот огромных лап, переставляемых с такой скоростью, что и при местном притяжении можно было составить представление о габаритах их обладателя. И наконец оно появилось из-за деревьев, полностью подтвердив все худшие опасения моего пра-пра… Это была не собака, не гиена даже, а то, чем была бы гиена, если бы рост ее в холке достигал семи футов, если бы лапы у нее были толщиной с мое бедро в самом узком месте, голова — величиной с кабину одноместного геликэба, а челюсти такие, что она могла бы в них спокойно нести человека, как ученый пес несет домой вечернюю газету. И, возможно, эта последняя мысль только и удержала меня от того, чтобы нажать на спуск. Чудовищный пес резко замедлил свой бег, подняв в воздух тучу хвои, взвыл последний раз и предъявил мне почти ярд красного языка. У него была гладкая коричневая с черным шерсть, большие зубы — но никак не больше шести дюймов от основания до верха — и ярко-черные, небольшие, величиной со слоновьи глаза с красными полукружьями внизу. Он медленно приблизился, как бы желая разглядеть то, что сейчас будет есть. Я слышал, как при движении хрустят его суставы. При каждом шаге его футовой толщины лапы глубоко утопали в покрытой хвоей земле. Я ощутил, что колени мои мелко дрожат, а волосы стоят дыбом. Теперь чудовище было от меня всего в десяти футах, и я видел, как от его дыхания колеблются края его ноздрей, в каждую из которых свободно вошел бы мой кулак. Я твердо знал, что если он приблизится еще хоть на шаг, я нажму спуск.

— Лежать, малыш! — выдавил я из себя, как мне показалось, решительным тоном приказа.

Он остановился, убрал, а затем снова вывалил язык, потом бережно опустил на землю свою задницу, как старая дева, садящаяся в любимую машину. И вот теперь он сидел и смотрел на меня, а я смотрел на него. А пока мы были заняты этим, появился сам великан.

Он приблизился почти бесшумно, появившись среди деревьев. Я заметил его, только когда он был не дальше пятидесяти футов — ведь ростом он был в два раза выше обычною человека, и ничего больше. Просто очень высокий человек с невероятным размером обуви.

Но при этом забываешь, что при двойном росте он заслоняет в четыре раза больше неба, наклонившись над тобой, что на себе он носит в семь раз больше мяса и костей. При земном притяжении он весил бы верных тысячу шестьсот фунтов. Здесь, на этой планете, он весил не более полутонны, но даже при этом каждая из его ног несла на себе по пятьсот фунтов. У него были толстые, увитые мышцами ноги, которые были под стать рукам, груди и шее, похожей на кусок дубового ствола, поддерживающей голову. Но, несмотря на всю его массивность, в фигуре его не было никакой диспропорции. Если бы его сфотографировать так, чтобы на снимке невозможно было представить масштаб, он выглядел бы как обычный мистер — Покоритель Вселенной, стройный, сильный, с хорошо развитой мускулатурой и больше ничем особенным не выделяющийся. У нет были черные, курчавые волосы, подстриженные неровно, но довольно сносно для человека, живущего вдали от парикмахеров. Он носил бородку. Под густыми, черными бровями прятались светло-голубые глаза. Кожа его была выдублена непогодой. У него были правильные черты лица, и если вам нравятся лица в стиле «Зевс-Посейдон», то вы могли бы назвать его даже симпатичным. Все это я рассмотрел, пока он приближался ко мне, двигаясь настолько же легко, насколько тяжело передвигался его пес. Он остановился рядом с ним и беззаботно потрепал его по голове ладонью размером с добрую лопату, разглядывая меня. Тут я на какой-то миг вновь почувствовал себя ребенком, снизу вверх глядящим на мир взрослых, словно Гулливер в стране великанов. Мысли теснились в моей голове, приобретая призрачные образы миров, полных тепла и любви, — смутные воспоминания детства, теперь уже давно забытые. Я отогнал их и напомнил себе, что я — Бэйрд Улрик, профессионал, выполняющий задание в мире, где просто не может быть места фантазиям.

— Ты человек, которого зовут Джонни Гром, — сказал я.

Он ничего не ответил. Кажется, он чуть-чуть улыбнулся.

— Я Паттон, Карл Паттон. Свалился сюда на корабле, — я указал рукой на небо.

Он кивнул.

— Я знаю, — голос у него был глубоким и звучным, как орган, недаром у него была такая широченная грудь. — Я слышал, как падал твой корабль, — он окинул меня взглядом и, не заметив никаких внешних повреждений, продолжал: — Я рад, что ты приземлился благополучно. Надеюсь, Вула не испугала тебя?

Его язык звучал немного старомодно и чуть-чуть высокопарно, с каким-то легким, незнакомым мне акцентом.

Лицо мое, закаленное в бесчисленных партиях в покер, должно быть, все-таки вытянулось при этих словах, потому что он улыбнулся. Зубы у него оказались ровными и белыми, как мрамор.

— С чего бы это? — ответил я, стараясь не пищать. — Даже моя трехлетняя племянница потрепала бы по ноге датского дога. Выше ей просто не дотянуться.

— Пойдем со мной, к моему дому. У меня есть пища и огонь.

Я немного опомнился и начал входить в роль.

— Мне необходимо добраться до грузового отсека. В нем… в общем, там есть пассажиры.

На его лице отразился безмолвный вопрос.

— Они живы… пока, — ответил я. — У меня есть прибор, который сообщил мне, что отсек приземлился благополучно. Ячейки оборудованы противоударными устройствами, так что если уцелел пеленгатор, то и они тоже целы. Но все остальное оборудование может быть повреждено. Если это так, то люди могут погибнуть.

— Все это очень странно, Карл Паттон, — сказал он после того, как я закончил объяснения. — Как можно заморозить живых людей?

— Они долго не протянули бы, если бы не низкое содержание кислорода, — ответил я. — Они сплошь покрыты ожогами третьей степени. И вполне возможно, что внутри тоже ожоги. В медицинском центре их поместят в восстановительные камеры, и нарастят им новые шкуры. Когда они проснутся, то опять будут как новенькие, — я многозначительно посмотрел на него. Выражение моего лица должно было убедить его в том, что я собираюсь исполнить свой долг до конца. — Если я доберусь туда вовремя, все будет в порядке. Если нет, то… — я не договорил, давая этим понять, какой ужасный конец ждет несчастных. Затем я демонстративно взглянул на указатель пеленгатора на своем запястье. — Отсек приземлился где-то в той стороне, — я указал на север рукой. — Только вот не знаю, насколько далеко отсюда.

Я исподлобья взглянул на него, пытаясь определить, какой эффект возымели мои слова и действия. Чем меньше я ухитрялся выдавать себя, тем лучше. Тем более что он не показался мне таким простачком, как пытались представить его те, кто готовил меня к заданию. Малейший промах может все испортить. Я произнес:

— Может, миль сто, а может, и больше.

Он немного подумал, глядя на меня сверху. Глаза его были достаточно дружелюбными, но, казалось, смотрели куда-то сквозь меня. Они напоминали свечу, горящую на окне незнакомого дома.

— Там, куда они упали, нехорошие места, — наконец сказал он. — Башни Нанди очень круты.

Я знал это. И место выбирал очень тщательно. Я бросил на него мужественный, исполненный беззаветной решимости взгляд.

— Там находятся десять человек, и я отвечаю за их жизни. Я обязан сделать все, что в моих силах.

Его взгляд встретился с моим. И в первый раз с момента нашей встречи в его взгляде промелькнул какой-то теплый огонек.

— Сначала ты должен поесть и отдохнуть.

Я хотел сказать что-нибудь, чтобы он поглубже заглотил наживку, но как раз в этот момент мир медленно начал кружиться вокруг меня. Я сделал шаг, чтобы восстановить равновесие, но тут пространство вокруг меня заполнили какие-то светящиеся хлопья, затем окружающее стало ускользать от меня, и я скользнул туда, где меня терпеливо все это время поджидала тьма…

Я проснулся и увидел, как над моей головой на гладком потолке, сделанном из какого-то дерева, пляшут оранжевые отблески света. Потолок находился на высоте футов двадцати. Свет исходил от очага, в котором запросто можно было зажарить целого быка. Очаг был сложен из глыб, вполне годящихся на надгробие. Я возлежал на постели, не намного более обширной, чем теннисный корт, а воздух был напоен ароматами супа.

Я подполз к краю постели и рискнул спрыгнуть с высоты в четыре фута. Ощущение было такое, что у меня не ноги, а переваренные макароны. Ребра ныли, возможно, оттого что я долго лежал на плече великана.