Чтение онлайн

Златовласка в своей башне

Белоснежка, Спящая Красавица и прочие коматозные принцессы

Как ни старалась, она не могла припомнить ни одного мужчины, которому приходилось бы ждать. Но, как выразился Эд, Не надо строить из себя Анджелу Дэвис. Она постарается.

Она несколько раз прослушала запись разговора, полистала «Листья травы».

Маленький мальчик, кого ты хочешь унести в космос созерцать рождение звезд?

В половине одиннадцатого Кэт сунула в сумочку сотовый и поспешила к Нью-йоркский университет к Рите Данн. Ее кабинет располагался на Уэверли-плейс, где в одном из строений — Кэт не знала точно в каком — когда-то помещалась сгоревшая в пожаре потогонная фабрика, Этот сюжет был ей знаком лишь смутно: выходы были заперты, чтобы работницы раньше времени не улизнули домой… Что-то в этом роде. Фабрика загорелась, женщины оказались заперты внутри. Некоторые выпрыгивали из окон — не того ли здания, в которое она сейчас входит? Женщины в охваченных пламенем платьях падали на мостовую — прямо здесь или там, дальше по улице? Теперь весь квартал принадлежит Нью-йоркскому университету. Теперь здесь студенты и просто люди, гуляющие по магазинам, кофейня и книжная лавка, где продаются фуфайки с символикой Нью-йоркского университета.

Кэт поднялась на десятый этаж и представилась секретарше, которая кивком показала, куда идти.

Рита Данн оказалась рыжей женщиной лет сорока пяти, одетой в зеленый шелковый жакет и сильно накрашенной. Подведенные черным глаза, умело наложенные румяна. На шее — янтарные бусы, каждая бусина чуть меньше бильярдного шара. Она больше походила на отставную фигуристку, чем на профессора истории литературы.

— Здравствуйте, — сказала Кэт.

Она дала Рите секунду на то, чтобы опомниться. Никто ни разу не сказал ей в лицо: по телефону и не подумаешь, что вы черная. Но у каждого обязательно возникала такая мысль.

— Здравствуйте, — сказала Рита в ответ и с воодушевлением пожала Кэт руку. Людям нравится поговорить с полицейским — пока беда не коснулась их самих.

— Спасибо, что нашли время увидеться со мной.

— Рада встрече. Присаживайтесь.

Она указала Кэт на скрипучий, обитый дерматином стул, а сама уселась по другую сторону стола. По всему кабинету были в беспорядке навалены книги и бумаги (в этом они сестры). На стене позади Риты Данн висел плакат с Уитменом — здоровенная груша стариковского носа, маленькие черные глазки, выглядывающие из пушистых зарослей бороды и волос. На окне кабинета развесил тонкие листья хлорофитум, за ними открывался вид на парк Вашингтон-сквер. Не из этого ли окна некогда выпрыгивали охваченные огнем швеи? Не на этот ли подоконник взбирались, чтобы прыгнуть?

— Итак, — сказала Рита Данн. — Вы хотели узнать кое-что о мистере Уитмене.

— Совершенно верно.

— Можно полюбопытствовать, что конкретно вас интересует?

— Это связано с преступлением, которое я расследую.

— Оно имеет отношение к взрыву?

— Извините, я не могу вдаваться в подробности.

— Понимаю, к делу причастен Уолт Уитмен. Ему что-то угрожает?

— Ситуация не вполне обычная…

Рита Данн коснулась пальцами своих губ цвета красного дерева. Кэт вдруг ощутила всю силу ее напряженного внимания. В идеально подведенных глазах Риты Данн вспыхнуло и засверкало почти осязаемое оживление. Все понятно, подумала Кэт. Ведь ты так одеваешься только для того, чтобы дурачить мужчин. Ты как бомбардировщик-невидимка.

— Мне нравится все необычное, — сказала Рита. — Очень нравится. Только подскажите, пожалуйста, с чего начать.

— Попытаюсь… Можете в общих чертах сформулировать, что Уитмен хотел сказать своей книгой?

— Вкратце этого не объяснишь.

— Понятно. Но хотя бы первое, что приходит в голову…

— Так… Вы о нем вообще хоть что-нибудь знаете?

— Немного. Я читала его в колледже. И сейчас перечитываю.

— Ладно, попробуем… Уитмен, как вам, вероятно, известно, был первым великим американским поэтом-визионером. Он славил не только себя. Он славил всех и вся.

— Это понятно.

— Всю свою жизнь, а прожил он долго, Уитмен писал и переписывал «Листья травы». Первое издание вышло в тысяча восемьсот пятьдесят пятом году. Всего же свет увидело девять изданий. Последнее, которое он сам называл предсмертным, появилось в девяносто первом. Можно сказать, что он писал книгу стихов, которая и была Соединенными Штатами.

— Которые он любил.

— Да, любил.

— То есть его можно назвать патриотом?

— Полагаю, в применении к Уитмену это не самое верное слово. Вот Гомер любил Грецию — но ведь его вы не станете называть патриотом, правда же? Лично я бы не стала. Великий поэт никогда не бывает столь ограничен.

Она взяла нож для бумаги с перламутровой рукояткой, провела пальцами по лезвию. Должно быть, с такой же явной избыточностью одевались аристократы, претендующие на королевский престол, подумала Кэт. И в душе у них скрывалась такая же острая настороженность.

Кэт сказала:

— А мог ли кто-нибудь, читая Уитмена в наши дни, увидеть в нем патриота? Мог счесть «Листья травы» этаким разросшимся национальным гимном?

— Вы даже не поверите, если я расскажу, с какими интерпретациями мне приходилось сталкиваться. Собственно, главное в Уитмене — экстаз. Он был своего рода дервишем. Патриотизм, вы, наверно, согласитесь, подразумевает четкое представление о том, что правильно и что неправильно. Уитмен же любил все сущее.

— Все без разбора?

— И да и нет. Он верил в предначертания судьбы. В его представлении секвойя радуется топору, поскольку ей суждено быть срубленной.

— То есть он не делал различия между добром и злом?

— Он понимал, что жизнь преходяща. И бренность всего сущего его особо не заботила.

— Отлично, — сказала Кэт.

— Мне удалось вам помочь?

— Хм-м… А фраза «Я в семье» вам что-нибудь говорит?

— Вы имеете в виду, принадлежит ли она Уитмену?

— Это не из Уитмена.

— По-моему, тоже. Но не стану утверждать, что знаю его наизусть до последней строчки.

— А она у вас с чем-нибудь ассоциируется?

— Вообще-то нет. Не могли бы вы привести контекст?

— Она могла быть, к примеру, декларацией. Если кто-нибудь скажет вам: «Я в семье» — как вы это поймете с оглядкой на Уитмена?

— Ну… Уитмен чрезвычайно ценил всех на свете людей. Ни одну жизнь он не считал не заслуживающей внимания. Хозяин мельницы и его рабочие, знатные дамы и проститутки — он никому не отдавал предпочтения. Все были достойны его пристального интереса. В каждом он видел проявление чуда.

— Своего рода отец, который отказывается отдавать предпочтение кому-то одному из своих детей?

— Да, пожалуй, можно и так сказать.

— А что насчет работы на общество?

— Прошу прощения?

— Если вам скажут: «Мы все работаем на общество», — как специалист по Уитмену что вы подумаете?

— Так… Боюсь, мне придется начать издалека.

— Ничего страшного.

— Хорошо… Когда Уитмен выпустил первое издание «Листьев травы», уже полным ходом шла промышленная революция. Люди, у которых несколько поколений предков возделывали землю, устремились в большие города, надеясь там разбогатеть.