Чтение онлайн

— Но чем виноват сам олень? — И Хадрах вложил в свой голос такое глубокое сострадание, что я тотчас почувствовал неприязнь, скрытую в его словах. К тому же он снова завел речь про своего быка, который помимо своих копий на голове еще наделен от природы черным окрасом. А для простых людей все, что у животного выходит за пределы привычных и приятных представлений, сразу приобретает особое значение. Или взять тот урон, который этот олень нанес краю! Урон, собственно, и есть главный критерий, на основе которого судят бедную животину. Его егерь, к примеру, приписывает этому оленю поистине дьявольские свойства. Он де может оборачиваться невидимкой, сотни оводов невидимками его сопровождают, а жена охотника, который надумает подстрелить этого оленя, не должна иметь в своем огороде петрушки, ибо кровь оленя-убийцы отравляет петрушку.

Хадрах со вкусом рассмеялся.

— Вот и пришлось мне самолично пристрелить это дьявольское жаркое позавчера, благо, Маура не разводит петрушку. Но как он подвернулся под мой выстрел — такое ни с одним охотником не может случиться дважды. Я просто должен тебе про это рассказать. Итак, представь себе, стою это я, позавчера, во второй половине дня, среди подлеска, почти на опушке, можно сказать, смотрю прямо перед собой, и тут — от меня не будет и ста шагов — передо мной стоит он, мой черный дьяволеночек, выходит из чащи под открытое небо, на плохонькую такую полянку. Я-то вообще ни разу его толком не видел, разве что в мечтах и во сне, между прочим, тоже. А тут я бродил по лесу от силы минут десять и вообще не думал об этом, думал я, скорей, про хлопок и про американскую финансовую поддержку — а он возьми да и возникни передо мной, мой излюбленный враг. Я сохранил спокойствие, а про себя начал раздумывать: подлеском мне здесь не пройти, к тому же ветер будет дуть с моей стороны. Должен еще добавить, что ходил я без собаки. Просто хотел подышать свежим воздухом. Тогда я поворачиваю, крадусь вдоль опушки, пригнувшись, обхожу всю поляну, выхожу наконец в чистое поле и тем самым занимаю желанную и в самом деле идеальную исходную позицию: за спиной у меня низкое солнце, ветер дует мне в лицо. Я осторожно приближаюсь к полянке. Выйдя на мягкую почву, я перестаю слышать звук собственных шагов, разве что биение сердца всякий раз, когда я останавливаюсь. Передо мной лежала моя тень и неслышно передвигалась по поляне в ритме моих тихих шагов. Острая, двигающаяся вперед, она выглядела довольно угрожающе. И тут я снова его увидел. Он сидел от силы в пятидесяти шагах от меня, этот черный убийца, и отгонял мух. Мой егерь наверняка решил бы, что он как раз ведет разговоры с сотней своих невидимых шершней. Голова его была устремлена в мою сторону. Я остановился и поглядел в бинокль. Вокруг него золотисто трепетали вьюнки. Время от времени олень мотал головой, чтобы отогнать комаров. При этом движении оба его длинных, гладких, серо-черных копья всякий раз сверкали молнией — это были отсветы заходящего солнца, которыми олень и наслаждался, проникшись вечерним легкомыслием. Я опустил бинокль, поднял ружье и сделал еще несколько шагов. А олень продолжал невозмутимо сидеть, отгоняя комаров. Все ближе подступала к нему тень моей головы — но ничего! Продолжалась сьеста, раздумчивая, полусонная великая сьеста, после которой уже вообще ничего не бывает. Ибо слишком прекрасен и наполнен был кончающийся день. На какой-то миг меня искусило желание кашлянуть, спугнуть его, этого погруженного в истинно субботний покой старого злодея, который столько раз скрывался от меня, а теперь вот не замечал моего присутствия. И тут я смекнул, — солнце, разумеется, стояло у меня за спиной, — что он меня просто не видит. Вот как оно бывает, когда темная судьба вплотную подойдет к нам: наша грудь и наше лицо уже ощущают ее холодную тень, а глаза все еще ослеплены светом, который стоит за ней, — мелькнуло у меня в голове. Именно эта мысль заставила вздрогнуть мою руку, когда я нажал курок. Олень вскочил, словно сама земля подбросила его. Я полагал, что он тотчас рухнет в траву, тогда как на самом деле он большими прыжками достиг леса и исчез в нем. Я мог пройти по его следу — он истекал кровью. Красный след я подкрепил заметами на деревьях, там и сям обламывая по ветке. Но потом — и это была его последняя хитрость — он откочевал, я хочу сказать, убегая от меня, он пересек границы моего участка.

Мой сосед пометил эти границы двумя рядами проволоки, простой, не колючей. Да и к чему? Закон и без того извивается словно дурацкая колючая проволока вокруг каждого участка, я хочу сказать — закон о следовании за дичью. Закон такой же дурацкий, как и его название. Следовало бы говорить: закон о преследовании дичи, но и от этого он бы не стал менее дурацким. Ты только представь себе: этот закон запрещает мне преследовать подранка за пределами моего участка и забирать его оттуда. Допустимо это лишь в том случае, если между мной и моим соседом в письменном виде уговорено, короче, если подписано соглашение, все равно как между двумя государствами, уговорившимися о двухсторонней выдаче эмигрантов.

Во все время, покуда Хадрах вел свой рассказ, я видел блеск пополуденного солнца на поверхности реки, белые прогулочные пароходики, влекомые на буксире, или подталкивающие друг друга грузовые суденышки и белые, пенные бороды, которые закручивались вокруг корабельных носов. Я усиленно отыскивал всевозможную пищу для глаз, ибо после того, как Хадрах начал свою повесть, не мог смотреть на него из-за крайнего возбуждения. Этот четвероногий убийца мало меня интересовал, в моих жилах не течет охотничья кровь. И однако же я радовался какой-то с каждой минутой все более для меня подозрительной радостью тому, что рука охотника дрогнула и олень спасся за границами его участка. Вне всякого сомнения, это было злорадство. Я даже одобрил в глубине души этот закон о преследовании дичи и осудил закон о выдаче эмигрантов. Поэтому я спросил у него, изгнав из своего голоса всякое подобие выражения:

— Значит, теперь ты хочешь забрать свою добычу?

— Само собой, что ж ему, так и гнить во владениях Сильверберга?

Все еще не отрывая глаз от реки, я почувствовал, что теперь Хадрах переходит на меня:

— Не начинай только как Маура! По-моему, она не то вчера вечером, не то сегодня утром связалась по телефону с каким-то юристом. И перед тем, как мне уезжать, сообщила, что это прямое нарушение закона об охотничьих угодьях. И что господин Сильверберг принесет на меня жалобу, так что поберегись! — Хадрах попытался воспроизвести встревоженный и умоляющий голос Мауры, потом засмеялся и, покачивая головой, продолжал: — Она не могла сказать это всерьез. Если этот Сильверберг подаст на меня в суд, я вполне готов заплатить несколько марок штрафа, козел того стоит, я хочу сказать, его рога, его убийственные пики, ведь все дело в них. А Маура этого, конечно же, не понимает. Но вообще-то я не могу понять, из-за чего она так заводится. Очень даже может быть, как она сообщила мне с загадочной улыбочкой, олень лишь слегка ранен и на будущее перебрался жить в чужие угодья. А представь себе, что она мне сказала, когда я уже садился в машину, прямо в ухо сказала почти шепотом: «Мне страшно, Ганс Вольфганг!» Попробуй тут не осатанеть от злости! Почему страшно!? Чего она боится? Последствий нарушения правил преследования, которым я не последовал!?

И Хадрах, снова успокоившись, поведал мне, что еще позавчера вечером отправил Сильвербергу длинную телеграмму, где обрисовал неудачу, постигшую его при отстреле, и просил адресовать ответ на его охотничий домик. Сам Сильверберг в настоящее время проживает наверху в своем рубленом доме, который поставил в глубине леса сразу после своего возвращения из Америки.

— Так что у Мауры и вообще не было причин тревожиться. Так я ей и сказал. Не сомневаюсь, что за истекшее время Сильверберг опустил ответ в мой почтовый ящик или передал его в устном виде через егеря. Как бы то ни было, у него просто нет другого выхода, он должен уступить мне мою добычу — или по крайней мере рога, — не то он просто окажется вне… навсегда окажется вне…

Голос Хадраха оборвался, он явно не мог сказать, вне чего может оказаться Сильверберг.

— А ты с ним знаком? — спросил я.

Хадрах отрицательно помотал головой и выглянул в окно со своей стороны, словно за окном вполне мог находиться Сильверберг, после чего схватился за диктофон.

— А давно вы соседствуете участками? — Мой голос должен был звучать подчеркнуто безобидно.

Хадрах открыл свой диктофон и, уже колдуя над кнопками:

— Давно, очень даже давно, еще с до войны.

— И ты до сих пор его не видел? — В моем голосе прозвучало недоверие, но Хадрах сохранял спокойствие, словно и не заметив шпильку, содержащуюся в моих словах. Потом он покачал головой, словно ему не совсем было понятно, что же такое происходит с диктофоном. Затем он начал рассказывать о довоенных временах. Он тогда работал в министерстве экономики и, разумеется, не так уж много зарабатывал, чтобы всерьез заниматься охотой. Поэтому они поделили одно угодье на двоих с одним истовым членом партии, с которым через несколько лет после катастрофы произошел несчастный случай, — «перед этим он, к слову сказать, застраховал свою жизнь». Хадрах засмеялся как-то через нос:

— Он был любящий отец семейства, а вообще-то говоря, изрядный негодяй. Поздороваться с евреем-соседом, а то и вовсе пригласить в гости было для него делом совершенно немыслимым. А потом Сильверберг, еще прежде, чем я с ним познакомился, вздумал в один прекрасный день махнуть через большую воду, то есть сделать единственное, что ему оставалось.

— Да уж, — тихо сказал я.

— Так что я и в самом деле его не знаю, — пробормотал Хадрах, как бы дивясь на самого себя, — я вполне мог повстречать его случайно в лесу или на дороге, но как такового я ни разу его не видел. Да и не все ли равно? Я никогда не придавал значения всем этим бредням о благородстве породы, ни еврейским, ни немецким. Так что мне себя упрекнуть не в чем.

Сперва я рассмеялся над этой формулировкой, потом обратился к нему с вопросом:

— Но почему ты и теперь — я хочу сказать, когда он вернулся обратно, — почему ты и теперь не выбрался с ним познакомиться? Вопрос о праве на преследование дичи тогда бы вообще не возник.

Хадрах посмотрел мне прямо в глаза, из-за пристальности взгляда даже наклонившись вперед. Потом он отвел лицо, кивнул и промолвил «Ага!», после чего в обычной своей грубоватой манере продолжал:

— Познакомиться… прикажешь мне приглашать в гости этого мелочного торговца только из-за того, что он еврей? Хотя кроме тебя есть и еще один человек, который придерживается того же мнения. Странными проблемами вы забиваете себе голову, вы оба, совсем как молодежь. Познакомиться? Да я вообще ни с кем больше не хочу знакомиться. С самим собой — и то не хочу. А вдобавок это и вообще невозможно. Знаком ли я, к примеру, со своей собственной женой? Как по-твоему? А может, оно так и лучше — не быть знакомым с самым близким тебе человеком? Я во все времена вел себя очень осторожно. — «Очень осторожно» он повторил несколько раз, рассеянным тоном, словно был всецело занят техническими неполадками в диктофоне, хотя техника эта была очень проста, да и управлялся он с ней, как я мог заметить, вообще не глядя.

Ну, короче говоря, он возился с кнопками, покачивал головой и, обнажив в наигранной улыбке крепкие зубы, задал себе и мне такой вопрос: «Что, собственно говоря, Маура вообще имела в виду?» Он постучал по диктофону. Сегодня утром, одеваясь, он, наполовину из любопытства, наполовину чтобы угодить Мауре, ненадолго включил его, но потом снова выключил, уж слишком торжественным тоном все это говорилось — да и вообще! Взять хотя бы название «Коронованный зверь»!

Я повторил название, проверил его на слух и хотел поразмыслить над его значением, но тут Хадрах спросил: