Чтение онлайн

Шкловский эволюционирует. Если прежде он видел механизм произведения "в разобранном виде", то теперь изучает процесс всесторонне, исследует функцию, если можно применить такое сравнение - наблюдает работу мотора в полете. Прежде его интересовали имманентные законы развития литературы. Теперь он исходит из убеждения, что всякое художественное произведение - это анализ действительности, и притом многократный. Что сюжет - исследование предмета во многих его отношениях с фактами действительности, в том числе - способ исследования того места, которое занимает человек в мире. "В самом факте восприятия искусства,- пишет Шкловский в одной из последних книг "Тетива",есть сопоставление произведения искусства с миром".

"Мы отрицаем старое, а не отрекаемся от него",- заявляет он в той же книге.

Для него установление истины превыше всего - выше, чем ложная верность тому, что перестало казаться истинным.

Шкловский мыслит философскими категориями. Он цитирует Платона и Аристотеля, Гегеля, Маркса и Ленина не для того, чтобы ограничиться ссылкой на них: он комментирует их, развивая их мысль применительно к опытам великих литератур, раскрывая смысл книг, вошедших в культуру человечества. Он подходит к проблеме диалектически. Он пишет в статье "Утро великих вечно":

"Гамлет у Шекспира говорил: "Порвалась связь времен". Это причина несчастья Гамлета; столкнулись мировоззрения, обнажились пласты человеческого духа. Но этот разрыв связей одновременно и счастье для человечества, потому что началась новая эпоха, новый счет".

И продолжает:

"Сейчас мы ярче и свежее понимаем необходимость Шекспира для человечества и в нем видим поступь истории. Про человеческую походку когда-то говорил Чернышевский: ходьба - это как бы ряд падений, человек падает с одной ноги на другую, но падает, шагая.

Шекспир побеждает пространство, время и предрассудки времени".

Анализируя факты истории искусства, истории литературы, Шкловский в первую очередь выявляет не то, что сближает великие книги, по то, что отличает их одну от другой. "Поэт, - пишет он,- всегда имеет предшественников, и всегда его с предшественниками соединяет не столько традиция, сколько отрицание". И в то же время он обнажает двуединую природу новаторства, рассматривая произведение как часть великого общего процесса, ибо, по его словам, "писатель не только пчела, но и соты. В его работах - труд многих пчел, в том числе труд прошлого и труд будущего".

Имеется в виду труд будущего понимания и создание будущих произведений, которые вырастут на его почве.

Шкловский сражается. Он идет вперед, убежденный в превосходстве нашего миропонимания, нашего искусства, нашей литературы. Он спорит с описательностью, не приемлет комментаторского литературоведения, говорит, что нельзя перепрыгивать через лошадь, когда хочешь сесть в седло, что искусство в самом произведении, а не за произведением, и нельзя в него лезть, как в дверь, и жить за ним, как жила в Зазеркалье Алиса в Стране Чудес.

Это ученый, которому больше к лицу трибуна, чем кафедра. Потому что он не готовое излагает, а строит новую мысль, открывает новые ракурсы. Его стихия спор, рождение истины в состязании. Пафос его работ и его выступлений наступальный пафос. Недаром в одной итальянской газете было написано, что когда на трибуну взошел Виктор Шкловский - пожилой человек со сверкающим черепом мыслителя древности - и начал говорить о судьбах мирового кинематографа,- аудитория вспомнила пафос речей Дантона.

В споре он стремителен, остроумен. Один из замечательных наших писателей, - это было лет двадцать назад,- сказал на литературном собрании, что Пушкин-поэт выше прозаика Пушкина, что в прозе Пушкин не создал своего "Евгения Онегина" и только образ Пугачева можно поставить в ряд с величайшими поэтическими творениями Пушкина. Что же касается "Повестей Белкина", то они не отражают противоречий своего времени, и Пушкин приводит в них читателя к благополучным концам. Услышав это, Шкловский вышел и заявил:

– Докладчик нас учит и учит неправильно. Пушкин-прозаик расширил представление о меняющемся месте человека в мире. Он показал не только Пугачева, но и великую крестьянскую революцию и дочь капитана Миронова, которая говорит императрице: "Неправда",- говорит смело, и это сказал ее голосом Пушкин, который не менее смел, чем его герои. В "Повестях Белкина" Пушкин открыл мир Ивана Петровича Белкина - "маленького человека", который рассказывает о "маленьких людях" как очень большой писатель. У Карамзина бедная Лиза утопилась, но повесть не переиздается и не читается. А "Станционный смотритель" - великая вещь и новая вещь. И я не желаю вашему дорогому докладчику лежать лицом вниз на могиле отца, испытывая угрызения совести, и считать это благополучным концом!

На что докладчик, радостно улыбаясь, воскликнул:

– Вы даже не знаете, Виктор Борисович, насколько вы правы!

И Шкловский уходил как борец, победивший соперника за минуту.

Он необычно видит. И говорит необычно. Во Флоренции он зашел ко мне и через секунду сказал:

– Под твоим окном бежит река Арно, намыленная от возбуждения.

И не только говорит так. Свою манеру говорить он перенес в книги. Язык его книг - язык поэзии. Это - монтаж понятий, из которого удалены обычные ступени последовательности. Мысль обнажена конспективностью и возвышена поэтическим сравнением:

"О любви говорить мне вредно.

Поговорим об автомобилях.

Грустно ездить на такси!"

Это - из книги "Письма не о любви" (где речь идет именно о любви). Фразы короткие. Каждый раз с новой строки.

И дальше:

"Берлин опоясан для меня твоим именем.

Все хорошие слова пребывают в обмороке".

Началось с этой книги. С тех пор мысль Шкловского всегда облечена в образ, метафорична, обильно уснащена поэтическими сравнениями - неожиданными, остроумными, часто парадоксальными; колкими и точными афоризмами, столкновением неравноправных членов сравнения:

"Петербург был наполнен водой, туманом, дворцами, заводами и славой" ("Жили-были").

"В искусстве нужен собственный запах, и запахом француза пахнет только француз" ("Zoo, или Письма не о любви").

"Широкая Нева - заглавная строка новой истории" ("Тетива").

С годами фраза Шкловского начинает выражать понятия все более сложные:

"Вчера слышал Козловского- голос ангела, тоскующего о Полтаве.

Слышал голос Козловского над гробом Александра Петровича Довженко и видел, как искусство перекидывает мосты над горем настоящим и прошлым, делает живым то, что казалось изжитым" ("Тетива").

Вначале стиль научных исследований Шкловского отличался от языка его прозы. Но мало-помалу образность все более проникала в него. И ныне оба стиля как бы слились в один.

Оттого, что Шкловский мыслит как поэт, его мысль обладает особой емкостью. И когда он говорит, что новое искусство входит в свой дом неузнанным и сидит у порога, как сидел Одиссей, возвратившийся в свой дом и неузнанный,- мысль исследователя, облеченная в поэтический образ, поддержанная мощным сравнением, живет по законам поэзии и по законам исследования, обставленного остроумными доказательствами. Им посвящена вся статья. Но образ Одиссея, пустившего стрелу сквозь двенадцать колец, являет ее поэтический сюжет, сюжет-образ.