Чтение онлайн

— Знаю. На Ближнем Востоке.

— Нет, это в Советском Союзе.

— Ну и что же. В Советском Союзе ведь есть Дальний Восток, значит, есть и Ближний.

— Вот никогда не думал о Крыме как о Ближнем Востоке. Но сейчас речь не об этом. Вот мы приедем в Суходол, завком даст нам путёвки… и подадимся с тобой к морю…

— А ты уже был на море?

— Три раза.

— Там много девушек? Они красивые?

— Много, конечно. Но красивее тебя нет.

— Неправда!

— Правда. И не перебивай меня. На чём я остановился? А, приедем мы к морю. Там на берегу нас ожидают дворцы, графские, княжеские, даже царские. Всюду мрамор, красное дерево, позолота. Красота несказанная, даже дух захватывает. Возле дворцов могучие крымские сосны, таких я нигде не видел. Стоят тысячелетние великаны, впившись в скалы корнями…

— Там сейчас немцы?

— Не важно! Прогоним. А кто не убежит, утопим в Чёрном море. Не перебивай меня, ласточка моя. Я же тебе не о немцах рассказываю, а о нас с тобой… И вот мы приходим к морю. На берегу не песок, а круглая, тысячелетиями отшлифованная галька. Вода перед тобой синяя, глубокая и прозрачная, как небо. Розовые медузы плавают между камнями. И надо всем разлито солнечное золото. А на самой грани между небом, морем и берегом стоишь ты. Волны то набегут тебе на ноги, то лениво отхлынут. А ты стоишь в лёгоньком купальничке, вся залитая этим солнцем, прищурившись, смотришь на море и вспоминаешь то время, когда мы с тобой сидели на опрокинутой вагонетке в стволе старой шахты «Сан-маре» и вокруг нас притаилась удушливая темнота, а мы сквозь неё всё-таки видели и солнце, и море, и прозрачные перламутрово-розовые юбочки медуз в изумрудно-зелёной бездонной глубине.

Жаклин по-детски не то вздохнула, не то всхлипнула

— Ты плачешь? — спросил Роман.

— Нет, просто я вижу море. И хочется верить, что оно есть и будет для нас, и страшно. Война такая долгая, и так много людей исчезли из жизни навсегда.

— А мы не исчезнем. Мы будем жить вечно.

— Я тоже так думаю.

Они снова поцеловались.

— Может, уже время идти? — спросила Жаклин. — Отец меня ждёт…

— Удивительный человек папа Морис.

— Нет, просто он отец. Разве ты не сделал бы то же самое для своей дочери?

— Не знаю, может, и сделал бы…

— И ради бога, обещай мне не будоражить ребят, не подбивать их выйти из шахты. Пока не время. Вас передушат, как котят. Пойми.

Какой-то далёкий отзвук разговора с Колосовым угадывался в словах Жаклин. Неужели капитан хочет через Дюрвиля и Жаклин повлиять на Шамрая, образумить его?

— Очень трудно сдерживаться, когда виселицы…

— А ты думаешь, французам легко? Небось вешают-то их.

— Вот и нужно поддать бошам под зад коленом…

— Я прошу тебя, наберись терпения. Когда высадятся союзники, человек с автоматом будет нужен, как воздух. Пообещай мне набраться терпения и ждать. Хорошо?

— Хорошо. Обещаю.

Жаклин поцеловала его так радостно, словно одержала бог знает какую победу.

— Вот теперь я верю в Крым, и в сосны, и в изумрудную воду, — сказала она.

Дни мелькали, как окна вагона скорого поезда, вихрем проносящегося мимо тихой, сонной станции. Они мчались стремительно, а зима держалась невыносимо долго. В лагере Терран пленные теперь занимали всего лишь два барака. В них разместились только шахтёры. Всех остальных узников погнали строить укрепления на берегу Атлантики. Повели их в слякотную нормандскую зиму к Ла-Маншу. Вокруг Бреста, Шербура, Дюнкерка на песчаных и каменистых, пронизываемых ветром и снегом безлюдных пляжах строились доты, траншеи, пулемётные гнёзда, пушечные капониры. Берег ощетинился на море длинными рядами ржавой колючей проволоки.

Система укреплений спланирована с немецкой основательностью, но на её сооружение нужны были не месяцы, а годы. Английские лётчики фотографировали побережье чуть ли не ежедневно. Тайн для них не существовало. План «Атлантического вала» на их картах выглядел точно так же, как на картах «Оберкомандо вермахт» — гитлеровского генерального штаба. И Черчилль не хуже Гитлера знал, что во всех этих пулемётных гнёздах и понирах не много орудий, пулемётов и совсем мало солдат. С Восточного фронта сюда ничего не перебросишь… Красная Армия жмёт, как тяжёлый паровой пресс, она вышла за свою государственную границу, ещё немного, и, собравшись с силами, рванёт через Польшу, ударит в самое сердце третьего рейха — Берлин. Стрёме-тельно меняются человеческие представления — если бы кто-нибудь два года назад сказал что-либо подобное, на него взглянули бы, как на сумасшедшего. А сейчас это уже сама жизнь, реальная действительность.

В душе каждого пленного вспыхнули и надежда, и нестерпимое ожидание, и жадное желание действия.

Ветер уже потеплел над Атлантикой, гуляет по Нормандии, забирается на юг Франции, прыгает, скачет, резвится над пологими взгорьями, похожий на балованного и весёлого щенка. В такие дни жизнь становится страстно, остро желанной, даже для истощённых, почерневших, вконец измученных долгой и трудной зимой пленных.

Именно в один из таких ласковых, ещё не тёплых, но уже весенних дней, в начале апреля в Терране снова появился Павел Скорик. За эту зиму он тоже сдал — похудел, будто в огне пропёкся, но чёрные маслины глаз поблёскивали по-прежнему уверенно и нагловато. Плётка, как и прежде, свисала с правой руки. Плечи будто бы развернулись, стали шире. Движения всё такие же сильные и порывистые. Кобура пистолета отстёгнута, будто Павел Скорик ждёт каждую минуту неожиданного удара и всегда готов защищаться. Тонкие усики аккуратно закручены, напоминали два острых жала. Продолговатое красивое лицо стало более выразительным и, пожалуй, нервным.

Взглянув на Скорика и на его странную форму, Роман Шамрай почему-то провёл рукой по своему воротнику с петличками и красными кубарями. Все на месте. Воротник уже почернел от угольной пыли и пота, но ещё существует, крепкая армейская материя…

На апельплаце Скорик появился не один. Видно, стал он персоной, если сам майор (недавно ему присвоили новый чин) Лаузе удостоил лагерь своим присутствием. Он только что стал комендантом Террана, а руководство лагерем, где осталось всего двести пленных, передал старому фельдфебелю.

Лаузе теперь, как никто другой в городе, хорошо чувствовал, насколько непрочна власть гитлеровцев во Франции, и судьба дочек в уютном Реехагене казалась ему чем дальше, тем больше неопределённой. От этого майор стал злым и опасным, как ядовитая змея. Его боялись. Даже немецкие офицеры не рисковали иметь с ним дело без особой надобности. А вот Скорик осмелился.

И ничего, майор даже согласился приехать в лагерь. Интересно, в чём здесь дело?

Но вместе с майором и Скориком на крыльце штабного домика появилась какая-то женщина. Взглянув на неё, Шамрай протёр глаза, чтобы удостовериться, не сон ли это.

Ему показалось, что со Скориком, отступив от него всего на один шаг, с небольшим блокнотом и карандашом в руках стоит Галя, та самая милая темноглазая Галя с фермы, неподалёку от бельгийского городка Нуртре. На ней тоже полувоенная форма, тёмные волосы спрятаны под беретом. На вид — образцовый адъютант или, вернее, секретарь, готовый на лету схватить и занести в блокнот каждое слово или приказ своего начальника. Видно, никого не боится, потому что стоит независимо, свободно, медленно оглядывая большими тёмными глазами пленных, и выражение такое, будто в этих глазах каждое лицо фиксируется, как на фотоплёнке. Вот дошла взглядом до Шамрая. Показалось или в самом деле задержалась на мгновение дольше? Нет, холодные, безразличные глаза равнодушно взглянули на соседа Шамрая. Не узнала его Галя. Что ж, тем лучше.

Смотреть на неё не безопасно, но отвести взгляд выше его сил. Почему она появилась здесь? Каким образом работница с тихой бельгийской фермы, простая украинская дивчина оказалась в стане врагов, рядом с этим Скориком?.. Что с Ниной? Было ли венчание в церкви, или, может, страшная тень виселицы ворвалась и в её жизнь?

Тысячи вопросов и ни одного ответа. Может, лучше всего ему потупить глаза, рассматривая обитые носки своих порыжевших от времени ботинок, потому что Галя, вдруг пробежав взглядом по коротким шеренгам пленных, снова на какой-то миг остановила свои колкие глаза на лице Шамрая. Ну что ж, интересно, чего хотят эти визитёры? Сейчас узнаем. Майор Лаузе не заставит себя ждать.