Чтение онлайн

— Желаете примерить?

— Давайте.

Старикашка распахнул перед Иваном кабину.

Костюм был великолепен. Темно-синий, в серебристую полоску. Два борта о шести пуговицах, могучие плечи, широкие лацканы вразлет, просторные, играющие волной штаны. В этом костюме Иван едва узнавал себя в зеркале: он как-то вмиг преобразился лицом и статью, приобрел значительность и вес, у него сделался очень авторитетный и даже начальственный вид. Иван едва сумел подавить нехорошую самодовольную и чванную улыбку, которая отразилась в зеркале.

— Беру, — сказал он.

— Вот видите, — обрадовался пахан. — Я же знал, что вы меня поблагодарите… Завернуть?

— Заверните старый, — распорядился Иван. — Я в этом останусь. — Он уплатил деньги кассирше, отдал чек, взял перевязанный бечевой сверток.

И, памятуя о благодарности, крепко пожал пахану руку.

А через дом от этого магазина Ивана подстерегала вывеска «Обувь», и она тоже оказалась весьма кстати, потому что к новому костюму следовало купить новые башмаки, и он зашел в этот магазин, долго там присматривался да приценялся и в конце концов купил себе желтые шевровые сандалии со множеством ремешков и пряжек: ведь здесь, в Москве, уже было настоящее лето, а ему предстояло охать еще южнее. Потом ему повстречался магазин головных уборов, и он там обзавелся зеленой велюровой шляпой — у них, на Севере, такие шляпы как раз входили в моду, и Иван Еремеев не видел причин, отчего ему быть хуже других. Еще он завернул в ювелирный магазин и купил там самозаводящиеся ручные часы, непроницаемые для влаги и показывающие кроме часов и минут еще какое сегодня число.

Ему даже стало немного стыдно, что он покупает все для себя и для себя; но, по правде говоря, ему не для кого было покупать, кроме самого себя, ведь у него теперь не было на свете родных людей; однако, поразмыслив, он все же предположил, что как бы то ни было, а наверняка найдутся люди, которым будет приятно заполучить московский подарок, и он наведался еще в несколько магазинов, где накупил всевозможной дребедени.

Но у него уже не хватало рук нести все это.

И еще Иван понял, что опаснее всего в большом столичном городе не заблудиться, не попасть под машину, а самое опасное — это витрины, вывески магазинов, сверкающие на каждом доме и на каждом углу, завлекающие, заманивающие, сбивающие с толку и с пути, и уже ни на что не смотришь, кроме этих вывесок и витрин, и уже тебя жжет изнутри лихой зуд приобретательства, и ты даже вроде забываешь, зачем ты сюда приехал, в этот город, и ради чего пошел пешком по его незнакомым улицам.

Но, слава богу, вовремя все это осознав, Иван твердо решил не заглядывать больше ни в один магазин, просто не обращать на них никакого внимания, и с этим решением он зашагал вперед, угадывая чутьем, что идет он верным направлением, куда следует и куда ему надо.

Как в человека, которого видишь впервые, но знаешь, что он будет чем-то важен в твоей жизни и встреча с ним не последняя, поэтому надо хорошенько запомнить его лицо, — так Иван Еремеев пристально вглядывался, стараясь заучить и запомнить, в лицо этого города. Но, странное дело, чем больше он присматривался и замечал, тем все менее внятным и цельным становилось для него окружающее. Оно дробилось на отдельности, каждая из которых была сама по себе и никоим образом не вязалась со всем остальным.

Рядом с тяжелым и мрачным домом, сложенным из кирпича цвета парной говядины, сразу дающим представление о толщине этих стен, ютилась скособоченная изба, вросшая в землю по самые окна. А тотчас за дощатой калиткой этого дома начиналась ограда из чугуна столь хитрого литья, что надо полагать, этот чугун обошелся немногим дешевле золота, а там, за оградой, в глубине, стоял бирюзовый дворец, на его фронтоне был герб со щитом и львами, а чуть пониже, у входа, — табличка с серпом и молотом. Затем следовал облупленный храм, из нутра которого доносилось фырчанье грузовиков и пронзительный визг автогенной сварки, а за храмом высился многоэтажный серый дом, выставивший прямо на улицу граненые клети лифтов.

Ему встречались дома сурового казенного облика, в окнах которых висели уютные тюли, стояли горшки с геранями, сидели заспанные коты; и попадались дома безусловно житейского вида, а из них доносилась жестокая трескотня пишущих машинок и жужжанье арифмометров.

Он увидел диковинный дом, разверставшийся на целый квартал и поднявшийся ввысь на десяток этажей, с шероховатыми бетонными торцами, а меж этих торцов, будто в раму, был вправлен стеклянный фасад — одно сплошное стекло, и вся эта громадина будто парила в воздухе, касаясь земли лишь ступнями легких свай, — и Иван подумал, что дом этот, наверное, построили совсем недавно, вот только что, может, вчера, — а на самом деле этот дом был уже старым московским жителем.

И еще он увидел дом, весь, сверху донизу, облепленный каменными гирляндами, завитухами и шишаками, похожий на кремовый торт, на богатую вдовью кровать, — и он предположил, что дом этот очень старинный, что его возвели давным-давно, а в действительности его только что построили.

И чем дальше, тем удивительней делалось это смешение, это столпотворение: кусок древней стены вдруг обрывался, и за ним начиналась роскошная колоннада; нарядные церкви соседствовали с глухими лабазами; стрельчатые ворота, ведущие неизвестно куда и откуда, стояли рядом с домом, на котором цветными плитками были выложены сумрачные лебеди и печальные девы; голые по пояс бородатые мужики, с выпершими от натуги жилами, подпирали своды здания, а рядом — те же мужики, в полный рост, горделиво стояли на крыше другого дома, прислонив к ногам грозные кувалды…

Иван, совершенно обалдевший от изумления, вертел головой: он все старался, все тщился найти в этой отчаянной неразберихе что-то главное, то единственное, что было лицом. Он еще не знал и не мог знать, что это и было лицом великого города — тысячелетнего, буйного, путаного, набатного, базарного, баррикадного, святого.

Он прошагал уже столько, что зашлись ноги, а круговерти все не было конца.

Но в какой-то миг он вдруг почувствовал, что близко начало.

Тесное каменное русло улицы вдруг оборвалось, вынеся его на площадь.

И хотя казалось, что людской поток все густел, приближаясь к этому месту, и все плотнел городской шум, подкатывая к этому порогу, — здесь было неожиданно пусто и стояла неправдоподобная тишина.

И в этой тишине, будто на заказ, будто бы именно для Ивана, взыграли куранты.

Теперь уже без усилия, без домысла он узнал все вокруг, так, словно бывал здесь не однажды.

Больше всего его поразило то, что Кремль был совсем новый. Все было новым: кирпичи крепостных стен и тонкие известковые расшивки меж ними; чешуйки и пестрые изразцы на кровлях башен; золото на церковных маковках. А одна из башен была и вовсе заслонена строительными лесами — еще идет работа, еще не достроили, вот-вот закончат…

Иван Еремеев читал как-то в газете, будто человеческое тело в течение жизни сто раз меняется наново — каждой клеточкой, каждым волоконцем, все меняется, а человек между тем остается самим собой, каким был, при своем лице и при своих статях. Наверное, и здесь было так, по тому же правилу: уже ни одного изначального камешка не оставалось в этих стенах и башнях, столько раз все тут горело, рушилось, крошилось и вставало из пепла, из крошева, а он был и остался самим собой — первопрестольный и вечный Кремль России.

И еще бросилось в глаза Ивану, как все вокруг старалось тут походить на этот Кремль, быть ему в лад и впору: тяжелые, багрового кирпича здания, стоявшие справа, там, где площадь шла под уклон, — они тоже стремили в небо крутые скаты и пики крыш; и каменный терем, что напротив Кремля, с округлыми надбровьями окон, с брюхатыми витыми столбцами и затейливыми карнизами; и даже островерхие голубые ели, выстроившиеся в ряд вдоль стены.

И лишь одно стоявшее здесь строение никак не выказывало своего намерения быть похожим на все остальное, подлаживаться под него. Оно как бы спорило с окружающим его соседством — прямыми и четкими гранями против стрел и округлостей, резкой строгостью черт. Оно все состояло из продольных борозд, легших одна над другой, как сурово наморщенный лоб.