Избранные произведения в одном томе
Шрифт:
— Я согласен жить. Не все еще кончено на земле, пока можно молоть вздор. Воздаю хвалу за это бессмертным богам. Мы лжем, но и смеемся. Мы утверждаем, но и сомневаемся. Это прекрасно. Неожиданности выскакивают из силлогизма. Есть еще на земле смертные, которые умеют весело отпирать и запирать потайной ящичек с парадоксами. Знайте, сударыни, вино, которое вы пьете с таким безучастным видом, — это мадера из виноградников, которые находятся на высоте трехсот семнадцати туаз над уровнем моря! Вдумайтесь в эту цифру, когда будете пить его! Триста семнадцать туаз! А господин Бомбарда, наш великолепный трактирщик, отдает вам эти триста семнадцать туаз за четыре франка пятьдесят сантимов!
Тут его опять прервал Фамейль:
— Толомьес, твое мнение — закон. Кто твой любимый автор?
— Бер…
— …кен?
— Нет… шу.
И Толомьес продолжал:
— Слава Бомбарде! Он мог бы сравниться с Мунофисом Элефантинским, если бы нашел мне алмею, и с Тигелионом Керонейским, если бы раздобыл мне гетеру. Ибо знайте, о сударыни, что в Греции и в Египте тоже имелись свои Бомбарды. Мы знаем об этом от Апулея. Увы! Всегда одно и то же, и ничего нового. Ничего неизведанного не осталось более в творениях творца! «Nil sub sole novum» [497] , — сказал Соломон; «Amor omnibus idem» [498] , — сказал Вергилий; и медикус со своей подружкой, отправляясь в Сен-Клу, садятся в галиот точно так же, как Аспазия с Периклом восходили на одну из галер Самосской эскадры. Еще два слова. Известно ли вам, сударыни, кто такая была Аспазия? Несмотря на то что она жила в те времена, когда женщины еще не обладали душой, у нее, однако, была душа — душа, отливавшая розой и пурпуром, жгучая, как пламя, свежая, как утренняя заря. Аспазия была существом, в котором соединялись два противоположных женских типа: распутницы и богини. В ней жили Сократ и Манон Леско. Аспазия была создана на тот случай, если бы Прометею понадобилась публичная девка.
497
Нет ничего нового под солнцем (лат.).
498
Любовь у всех одна и та же (лат.) — Вергилий, Георгики.
Толомьес увлекся, и остановить его было бы нелегко, если бы в эту самую минуту на набережной не упала лошадь. От сотрясения и телега и оратор остановились как вкопанные. Это была старая и тощая кляча, вполне заслуживавшая места на живодерне и тащившая тяжело нагруженную телегу. Поравнявшись с ресторанчиком Бомбарды, одёр, выбившись из последних сил, отказался идти дальше. Это происшествие привлекло толпу любопытных. Едва успел негодующий возчик произнести с подобающей случаю энергией сакраментальное словцо «тварь!», подкрепив его безжалостным ударом кнута, как животное упало, с тем чтобы уже никогда больше не подняться. Отвлеченные шумом, веселые слушатели Толомьеса посмотрели в окно, и Толомьес, воспользовавшись этим, завершил свое краткое выступление следующим меланхолическим четверостишием:
Ей был отчизной мир, где возу и карете Равно враждебен темный рок. И, разделив судьбу всех кляч на этом свете, Она сломилась, как цветок.— Бедная лошадка! — вздохнула Фантина.
А Далия вскричала:
— Вот те на! Фантина, кажется, собирается оплакивать лошадей. Надо же быть такой дурой!
Тут Фавуритка, скрестив руки и откинув голову назад, посмотрела на Толомьеса и спросила решительным тоном:
— Ну, а где же сюрприз?
— Совершенно верно. Час пробил, — ответил Толомьес. — Господа, время удивить наших дам настало. Сударыни, обождите нас здесь несколько минут.
— Сюрприз начинается с поцелуя, — сказал Блашвель.
— В лоб, — добавил Толомьес.
Каждый запечатлел на лбу своей возлюбленной торжественный поцелуй, потом все четверо гуськом направились к двери, таинственно приложив палец к губам.
Фавуритка захлопала в ладоши.
— Это уже и сейчас интересно, — сказала она.
— Только не уходите надолго, — негромко проговорила Фантина. — Мы вас ждем.
Глава 9
Оставшись одни, девицы по двое оперлись на подоконники и принялись болтать, высовываясь из окон и перебрасываясь шутками.
Они увидели, как молодые люди вышли под руку из кабачка Бомбарды, потом обернулись, с улыбкой кивнули им головой и растворились в пыльной воскресной толпе, ежедневно наводняющей Елисейские поля.
— Возвращайтесь поскорее! — крикнула Фантина.
— Интересно знать, что они принесут нам? — сказала Зефина.
— Уж конечно, что-нибудь красивое, — ответила Далия.
— Мне бы хотелось, — сказала Фавуритка, — чтобы это было что-нибудь золотое.
Вскоре они загляделись на экипажи, проносившиеся по набережной, еле различимые сквозь ветви высоких деревьев и целиком поглощавшие их внимание. Был час отправления почтовых карет и дилижансов. Почти все дорожные кареты, которые держали путь на юг и на запад, проезжали в то время через Елисейские поля. Большей частью они следовали вдоль набережной и выезжали через заставу Пасси. Ежеминутно огромная, желтая с черным, тяжело нагруженная и шумно громыхающая колымага, бесформенная под грудой покрытых брезентом сундуков, над которыми торчало множество тут же исчезающих голов, дробя мостовую и превращая каждый булыжник в огниво, бешено врезалась в толпу; она рассыпала искры, словно горн, окутанная вместо дыма клубами пыли. Этот содом веселил молодых девушек. Фавуритка восклицала:
— Ну и грохот! Можно подумать, что мчится целый ворох железных цепей.
Одна из таких повозок, чуть видная сквозь густую зелень вязов, на миг остановилась и снова понеслась дальше. Это удивило Фантину.
— Как странно! — сказала она. — Я думала, что дилижансы никогда не останавливаются по пути.
Фавуритка пожала плечами.
— Нет, эта Фантина просто поражает меня. Я иной раз захожу к ней просто из любопытства. Ее удивляют самые обыкновенные вещи. Ну, представь себе, что я пассажир и говорю кондуктору дилижанса: «Я пойду вперед, а вы захватите меня на набережной, когда будете проезжать мимо». Кондуктор замечает меня, останавливается, и я еду дальше. Это случается сплошь и рядом. Ты, милочка, совсем не знаешь жизни.
Так прошло некоторое время. Вдруг Фавуритка вздрогнула, словно пробуждаясь от сна.
— Что же это? — произнесла она. — А сюрприз?
— Да, да, — подхватила Далия, — где же этот знаменитый сюрприз?
— Как долго их нет, — вздохнула Фантина.
Не успела она договорить эти слова, как в комнату вошел слуга, подававший им обед. В руке он держал что-то, похожее на письмо.
— Что это? — спросила Фавуритка.
Лакей ответил:
— Это, сударыня, записка, которую изволили оставить для вас те господа.
— Почему же вы не принесли ее сразу?
— Потому, — отвечал слуга, — что господа приказали передать ее вам не раньше чем через час.
Фавуритка быстро вырвала бумагу из его рук. Это и в самом деле было письмо.
— Странно! — сказала она. — Адреса нет. Но вот что здесь написано:
«Это и есть сюрприз».
Она поспешно распечатала письмо, развернула его и прочла (она умела читать):
— «О возлюбленные!
Знайте, что у нас есть родители. Вам не очень хорошо известно, что такое родители. В гражданском кодексе, добропорядочном и наивном, так называют отца и мать. И вот эти родители охают и вздыхают, эти старички призывают нас к себе, эти добрые мужья и жены называют нас блудными сыновьями; они жаждут нашего возвращения и собираются заклать тельцов в нашу честь. Будучи добродетельны, мы повинуемся им. В ту минуту, когда вы будете читать эти строки, пять горячих коней уже будут мчать нас к папашам и мамашам. Выражаясь высоким слогом Боссюэ, мы дали стрекача. Мы уезжаем, мы уехали. Мы несемся в объятия Лафита на крыльях Кальяра. Тулузский дилижанс спасет нас от бездны, а бездна — это вы, о прекрасные наши малютки! Мы возвращаемся в лоно общества, долга и порядка, возвращаемся рысью, со скоростью трех лье в час. Интересы отчизны требуют, чтобы мы, подобно всем остальным людям, стали префектами, отцами семейств, провинциальными судейскими чиновниками и государственными советниками. Отнеситесь же к нам с глубоким уважением. Мы приносим себя в жертву. Постарайтесь не оплакивать нас долго и поскорее заменить нас другими. Если это письмо разорвет вам сердце, сделайте с ним то же. Прощайте.
Почти два года мы дарили вам счастье. Не поминайте же нас лихом.
Подписались:
Post-scriptum. За обед заплачено».
Четыре девушки переглянулись.
Фавуритка первая нарушила молчание.
— Что ж! — воскликнула она. — Как-никак, это забавная шутка.
— Да, очень смешно, — подтвердила Зефина.
— Это, должно быть, выдумка Блашвеля, — продолжала Фавуритка. — Если так, я просто готова в него влюбиться. Что пропало, то в сердце запало. Вот так история.
— Нет, — сказала Далия, — это выдумка Толомьеса. Тут не может быть никакого сомнения.