Чтение онлайн

К счастью, у моей двоюродной бабки Пейшенс был только один ребенок, и преждевременная кончина капитана Сент-Леджера, как я предпочитаю именовать его, не позволила ей иметь других детей. Она не вышла замуж вторично, хотя моя бабушка неоднократно пыталась устроить ее брак. Она всегда была, как мне говорили, высокомерной, непреклонной особой, не внимавшей мудрости тех, кто превосходил ее. Единственный сын ее унаследовал характер скорее отца, нежели наш — нашей фамилии. Он был бродяга в душе, перекати-поле, в школе всегда участвовал в потасовках, всегда стремился совершить что-то нелепое. Мой отец как глава рода и будучи на восемнадцать лет старше не раз пытался вразумить его, но извращенный дух его и дерзкий нрав вынудили моего отца прекратить всякие попытки исправить неисправимое. Я слышал от отца, что тот иногда угрожал его жизни. Ужасный характер то был, вот уж поистине человек, не ведающий о почтительности. Никто, даже мой отец, не имел на него влияния — благотворного влияния, я хочу сказать, — кроме разве его матери, принадлежавшей к нашему роду, и еще одной женщины, которая жила с ними в качестве гувернантки: он называл ее «тетей». Вот как она появилась там. У капитана Сент-Леджера был младший брат, опрометчиво заключивший брак с некоей шотландской девицей, когда оба они были очень молоды. Им не на что было жить, кроме как на подачки от безрассудного улана, ведь молодого супруга можно было назвать нищим, а молодая супруга и вообще была «голой» — а это, как я думаю, грубый шотландский намек на отсутствие денег. Сия женщина, впрочем, думаю, была из древнего и почтенного рода, но разорившегося, так сказать, хотя вряд ли уместно употреблять это выражение применительно к роду или лицу, которые не могли ничего растратить, потому что им нечего было тратить! Радовало уже то, что Макелпи — так звучала девичья фамилия миссис Сент-Леджер — были достойным родом, по крайней мере, что касается битв. Слишком унизительно для нашей фамилии было бы породниться, даже по женской линии, с фамилией одновременно и бедной, и не пользующейся уважением. Одни битвы, однако, я думаю, не составят род. На воинах свет клином не сошелся, хотя они убеждены, что это так. В нашем роду были мужчины-воины, но я не слышал, чтобы хоть кто-то из них сражался из желания сражаться. Миссис Сент-Леджер имела сестру: к счастью, в семье было только двое детей, иначе всех их пришлось бы содержать на наши деньги.

Мистер Сент-Леджер, бывший всего лишь младшим офицером, погиб в битве при Майванде[90], и вдова его осталась действительно нищей. К счастью, она умерла — сестра ее пустила молву, что от потрясения и горя, — умерла прежде, чем дать жизнь ребенку, которого она носила. Все это случилось, когда мой кузен, а точнее, кузен моего отца и мой двоюродный дядя был еще совсем мал. Его мать послала за мисс Макелпи, свояченицей мужнина брата, приглашая ее под свой кров, на что та согласилась — ведь у нищих нет выбора — и стала воспитательницей юного Сент-Леджера.

Помню, мой отец однажды наградил меня совереном за мою остроумную шутку по ее адресу. Я был тогда еще маленьким мальчиком, но у нас в роду все смышлены с пеленок, к тому же отец как раз рассказывал мне о семействе Сент-Леджер. Моя семья, конечно же, не виделась ни с кем из них после смерти капитана Сент-Леджера — круг, к которому принадлежали мы, пренебрегал бедными родственниками. Отец как раз объяснял мне, кто такая мисс Макелпи. Что-то вроде бонны. Миссис Сент-Леджер как-то сообщила ему, что та помогала ей воспитывать ее ребенка.

— Тогда, отец, — заметил я, — если уж она помогала воспитывать ребенка, ей следовало бы называться мисс Мактресни.

Когда моему двоюродному дяде Руперту было двенадцать, его мать умерла, и он больше года горевал о ней. Мисс Мактресни все это время оставалась при нем. Покинула бы она его, как же! Женщины такого сорта не пойдут в богадельню, если могут избежать этого. Мой отец как глава рода был, конечно же, одним из попечителей согласно завещанию, а дядя Руперта Роджер, брат покойной, — другим. Третьим попечителем был генерал Макелпи, обедневший шотландский лэрд, владевший немалым количеством мало пригодной земли в Круме, в графстве Росс.[91] Помню, как я получил от отца новенькую купюру в десять фунтов — когда перебил его за рассказом о недальновидном младшем Сент-Леджере, заметив, что тот ошибся в отношении земли. Из прежде слышанного мною о поместье Макелпи я заключил, что эта земля производит одну вещь, и на вопрос отца: «Какую?» — я ответил: «Закладные!» Отец, как я знал, незадолго перед тем скупил их предостаточно и по «убийственной цене», пользуясь выражением моего приятеля по колледжу, приехавшего из Чикаго. Когда я высказал недоумение и поинтересовался у отца, зачем вообще их покупать, а также спросил, какое из родовых имений унаследую я сам, отец дал мне ответ, который я никогда не забуду.

— Я сделал это для того, чтобы держать в подчинении храброго генерала в случае, если он когда-нибудь вздумает причинить нам беспокойство. И уж если дела у нас пойдут не лучшим образом, то Крум — отличное место для тетеревов и оленей!

Мой отец был прозорлив, как то и пристало мужчинам.

Когда моим кузеном — впредь в этом отчете я стану называть его «кузеном», дабы возможные недоброжелатели, которые будут читать отчет, не подумали, будто я намерен насмешничать над Рупертом Сент-Леджером из-за его несколько скромного положения и подчеркивать Рупертово, на самом деле отдаленное родство с нашей фамилией, — когда моим кузеном овладело желание совершить чудовищную глупость — а иначе и не назвать замысленную им финансовую операцию, — он обратился по этому поводу к моему отцу и явился к нам, в наше поместье Хамкрофт, в неурочный час, без позволения, не обнаружив вежливости даже настолько, чтобы предупредить о своем приезде. Мне тогда было всего лет шесть, но я не мог не отметить его жалкого вида. Был он запылен и взъерошен. Узрев его, мой отец — а я вошел в кабинет отца вместе с ним, — ужаснулся и воскликнул:

— Боже милостивый!

Отец был еще больше ошеломлен, когда молодой человек в ответ на его приветствие без смущения подтвердил, что путешествовал третьим классом. Разумеется, все в нашем семействе ездили первым классом, и только слуги — вторым. Отец по-настоящему разгневался, когда услышал, что наш родственник проделал путь от станции до имения пешком.

— Какое зрелище для моих арендаторов и лавочников! Увидеть моего… моего родственника, пусть и дальнего, влачащегося пыльной дорогой, будто бродяга, к моему поместью! А ведь ко мне две мили и пригорок! Неудивительно, что вы грязны и дерзки.

Руперт — здесь я никак не могу назвать его «кузеном» — проявил чудовищную грубость в отношении моего отца.

— Я шел пешком, сэр, потому что не имею денег; но, уверяю вас, я не думал нанести вам оскорбление. Просто я пришел сюда просить вашего совета и поддержки — и не потому, что вы важное лицо и ваша аллея, ведущая к дому, длинна на мою беду, но потому лишь, что вы один из моих попечителей.

— Ваших попечителей, сэр?! — воскликнул отец, пресекая эту речь. — Ваших попечителей?..

— Простите, сэр, — произнес он вполне спокойно, — я имел в виду попечительство согласно завещанию моей покойной матери.

— И что же, позвольте спросить, — проговорил отец, — вы хотите получить в качестве совета от одного из попечителей согласно завещанию?

Руперт сильно покраснел и собирался надерзить — я видел это по выражению его лица, — но вовремя остановился и произнес тем же мягким тоном:

— Я хотел бы получить ваш совет, сэр, в отношении того, как наилучшим образом осуществить нечто, что я желаю осуществить, но, будучи несовершеннолетним, не имею возможности осуществить самостоятельно. Это должно быть сделано через посредство попечителей согласно завещанию.

— И в чем вы добиваетесь поддержки? — поинтересовался отец, опуская руку в карман. Мне известно значение этого жеста по опыту моих обращений к отцу.

— Поддержка, в которой я нуждаюсь, — сделавшись пунцовым, проговорил Руперт, — поддержка от моих… от попечителей касается того, что мне хочется осуществить.

— И что же это? — спросил отец.

— Мне бы хотелось, сэр, передать моей тете Джанет…

Отец, явно не забывший мою остроту, перебил его:

— Мисс Мактресни?

Руперт побагровел, а я отвернулся: мне не хотелось, чтобы он видел мою ухмылку. Он спокойно продолжил:

— Макелпи, сэр! Мисс Джанет Макелпи, моей тете, которая всегда была добра ко мне и которую любила моя мать… Я хочу передать ей деньги, завещанные мне покойной матерью.

Отец вряд ли желал, чтобы дело принимало столь серьезный оборот, а он видел, что в глазах Руперта блестели пока не пролившиеся слезы, и поэтому, немного помолчав, произнес с наигранным, как я знал, возмущением:

— Неужели вы так быстро позабыли о своей матери, Руперт, что хотите освободиться от ее последнего дара, предназначенного вам?

Руперт, в то время сидевший, вскочил и встал напротив отца, сжав кулаки. Теперь он был совершенно бел, а глаза его горели таким огнем, что я опасался, как бы он не причинил вреда моему отцу. Руперт заговорил не своим голосом — слишком сильным и низким для него.

— Сэр! — проревел он.

Наверное, будь я писателем — кем, благодарение Богу, не являюсь, ведь у меня нет нужды предаваться этому низкому занятию, — я бы употребил слово «прогрохотал»: слово «прогрохотал» длиннее, чем «проревел», и, разумеется, скорее принесет автору пенни, который он получает за строку.