Чтение онлайн

«Я использовал их, чтобы определить серьезность этого заболевания. Сейчас же настала пора выяснить его причину. Первым делом расспросим пациентку. Дорогая мадам, почему вы настаиваете на своем безумии?

«Потому что я так хочу», — ответила Семерка.

«О, дорогая мадам, это невежливый ответ. А почему вы так хотите?»

«Я не могу вам сказать почему, — отвечала Семерка, — пока не произнесу речь».

«Так произнесите ее».

«Нет, я не стану говорить до тех пор, пока меня не освободят. Как можно произносить речь, когда все эти люди держат меня?»

«Мы боимся вас отпустить, — сказала медсестра, — вы убежите».

«Не убегу».

«Вы это обещаете?» — спросил доктор.

«Обещаю».

«Отпустите ее, — приказал доктор, и после его слов под пациентку подложили кусок ковра, а подковщик сел ей на голову, как обычно делают, когда лошадь падает на улице. Затем все отошли в сторону, после чего подковщик тоже встал и присоединился к остальным. И вот, после долгих усилий, Семерка встала на ноги.

«Мы вас слушаем», — сказал доктор.

«Я не могу начать, — возразила Семерка, — пока на стол не поставят стакан воды. Вы когда-нибудь слышали, чтобы речь произносили без стакана воды?»

Требуемое принесли.

«Леди и джентльмены», — начала Семерка и замолчала.

«Чего вы ждете?» — спросил доктор.

«Аплодисментов, конечно, — ответила Семерка. — Вы когда-нибудь слышали о речи без аплодисментов?»

Все присутствующие зааплодировали.

«Я — сумасшедшая, — произнесла Семерка, — потому что предпочитаю быть сумасшедшей; и я никогда не смогу, не захочу, не решу, не стану и не буду никем, кроме сумасшедшей. В конце концов, того, как со мной обращаются, достаточно, чтобы сделать безумным кого угодно».

«Помилуйте! — воскликнул доктор. — Как же с вами обращаются?»

«Утром, в полдень и вечером со мной обращаются хуже, чем с рабом. Во всем курсе обучения нет никого, кому пришлось бы выносить столько же, сколько выношу я. Я все время работаю на износ и никогда не ворчу. Я часто бываю кратным, часто — множимым. Я готова терпеть свою роль в качестве результата, но не то, как со мной обращаются. Меня неверно складывают, неверно делят, неверно вычитают и неверно умножают. С другими числами не обращаются так, как со мной, и, кроме того, они не сироты, как я».

«Сироты? — переспросил доктор. — Что вы хотите этим сказать?»

«Я хочу сказать, что у других чисел много родственников, и лишь у меня нет никого, кроме старика Единицы, который, во-первых, не считается, а во-вторых, я всего лишь его пра-пра-пра-пра-правнучка».

«Что вы имеете в виду?» — спросил доктор.

«О, этот старик все время тут. Вокруг него все его дети, а я — всего лишь шестое поколение».

«Гм!» — произнес доктор.

«Вот, скажем, число Два, — продолжала Семерка, — никогда не попадает в неприятные истории, а Четыре, Шесть и Восемь — его кузены. Число Четыре близко к Шести и Девяти. Число Пять — наполовину десятичное, у него никогда не бывает неприятностей. А я? Я — несчастная, со мной плохо обращаются, и я так одинока!» Тут бедная Семерка низко склонила голову и залилась слезами.

Когда учитель добрался до этого места, его прервали, так как маленький Острик тоже заплакал.

— А ты-то чего ревешь? — спросил его грубиян Ёршик.

— Я не реву, — возразил Острик и заплакал еще сильнее, а учитель продолжал свой рассказ:

— Алфавитный доктор попытался развеселить бедную Семерку.

«Послушайте, послушайте!» — сказал он.

Семерка перестала плакать и посмотрел на доктора.

«Нет, — произнесла она, — вы должны сказать «говорите, говорите», а «послушайте, послушайте» — я».

«Несомненно, — ответил доктор, — вы бы так и сказали, если бы были в здравом уме; но вы, видите ли, не в здравом уме, а когда ты безумен, ты всегда говоришь не то, что должен».

«Это неверно», — возразила Семерка.

«Я понимаю, — сказал доктор, — но не спорьте. Если бы вы были в здравом уме, вы бы сказали «это верно», но вы говорите «это неверно», имея в виду, что вы со мной согласны».

Казалось, Семерка была довольна, что ее так поняли.

«Нет, — сказала она, — что значит да».

«Значит, — продолжал доктор, — если вы скажете «говорите, говорите», когда здравомыслящий человек сказал бы «послушайте, послушайте», то, конечно, я должен сказать «послушайте, послушайте», если я хочу сказать «говорите, говорите», потому что я разговариваю с безумной.

«Нет, нет», — ответила Семерка, что означало «да, да».

«Что ж, тогда продолжайте свою речь», — велел доктор.

Семерка достала носовой платок и заплакала.

«Леди и джентльмены, — продолжала она, — я снова должна защищать дело бедного числа, подвергающегося дурному обращению. Меня, безродной сироты…»

Тут Острик перебил учителя.

— Что значит «беспородной»?

— Не «беспородной», а «безродной», — ответил тот.

— А в чем разница?

— Послушай, мальчик, если ты и дальше будешь перебивать меня, то почувствуешь разницу между «спором» и «поркой»! — рассердился тот, и Острик умолк, а учитель снова заговорил:

— Итак, бедная Семерка продолжила свою речь:

«Я умоляю вас проявить жалость к несчастному числу. О, вы, мальчики и девочки, подумайте о бедном, покинутом числе, у которого нет ни дома, ни друзей, ни отца, ни матери, ни брата, ни сестры, ни дяди, ни тети, ни племянника, ни племянницы, ни сына, ни дочери, разочарованном и одиноком».

Тут Остряк издал ужасный вопль.

— Почему ты кричишь? — спросил учитель.

— Я так хочу, чтобы бедная Семерка стала счастливой. Я даже готов отдать ей часть своего обеда и уложить спать в свою кровать.

Учитель повернулся к старосте.

— Острик — добрый мальчик, — сказал он. — Зададим-ка ему на следующую неделю выучить умножение семи на ноль. Быть может, это его утешит.

Мистер Галка, сидящий на окне, подмигнул сам себе и запрыгал со сдержанным веселым карканьем, тряся крыльями; казалось, он обнимает сам себя и смеется. Потом ворон тихонько впорхнул в класс и спрятался на книжном шкафу, а учитель продолжал свой рассказ:

— Итак, через какое-то время Семерке стало лучше, и она пообещала, что избавится от безумия. До того как доктор ушел домой, каждый из Алфавита и Чисел подошел и пожал руку бедной Семерке, пообещав, что отныне будет добрее к ней.

Ну, дети, что вы думаете об этой истории?

Все ученики наперебой закричали, что это было прекрасно, история им понравилась и что они тоже постараются быть добрее к бедной Семерке в будущем. И только грубиян Ёршик заявил самым последним:

— Что-то я во все это не очень верю. А если это правда, тогда я бы хотел, чтобы Семерка умерла; нам всем было бы без нее лучше.